Грани Реального, Грань Шестнадцатая, Осень 2009

[Хелькэ >>>]

И снова здравствуйте, дорогие соприкловцы!
Не пугайтесь внезапного Очередного Появления Граней - это всего лишь небольшой эксперимент.
Да, опять.
А в чем он заключается? А в том, чтобы темы конкурса рассказов появились за неделю до броска дайсов - чтобы не дразнить постфактум, а дать поразмышлять заранее.

Заодно мы с Рапсодией напомним вам Правила:

1. Произведение, предоставленное на конкурс, должно соответствовать теме и быть собственного сочинения. Жанр и стиль - свободные. Степень соответствия теме определяют организаторы, при необходимости вступая в переписку с автором. В случае спорных вопросов для решения проблем привлекается администрация.
2. Тема конкурса определяется путем случайного выбора дайсами из трех вариантов. Варианты темы предлагаются в следующем порядке: одна от организаторов конкурса, одна от победителя предыдущего конкурса и одна от администраторов.
2.1. Дайсы кидает один из организаторов в день начала конкурса.
3. Работы на конкурс принимаются один календарный месяц.
4. Размер произведения: от 2 000 до 12 000 символов с пробелами.
5. Произведение не должно содержать ненормативной лексики, однако на жаргонные слова запрет не распространяется.
6. Грамотность на уровне проверки орфографии в Ворде.
7. Запрещены - слишком натуралистические описания сцен секса и/или насилия с детальным описанием самого процесса.
8. Работы не должны быть ранее опубликованы.
9. Организаторы – Хелькэ и Рапсодия.
10. Готовые произведения следует отсылать в течение указанного срока в лички Рапсодии и Хелькэ.
11. Работы принимаются по принципу "один участник - одна работа". Если рассказ написан в соавторстве с другим пользователем форума, то оба автора не могут подать других работ.
12. Все произведения будут постепенно выкладываться в отдельной теме. Выложенный рассказ не может быть исправлен, кроме тех случаев, когда при выкладывании произошла ошибка координаторов. После истечения срока приема в другой теме будет проведено голосование.
13.1.Принять участие в голосовании может любой желающий участник форума, зарегистрированный не позднее, чем за 3 месяца до начала конкурса, с количеством сообщений более 25. Отдельно необходимо отметить 3 лучших произведения и по возможности аргументировать свое мнение.
13.2. Каждый голосующий обязан прочесть все работы, участвующие в конкурсе. Читать внеконкурсные работы не обязательно, но рецензировать можно.
13.3. Авторы всех работ, включая внеконкурсные, обязаны проголосовать. Участвующие в конкурсе работы, авторы которых не проголосовали, будут дисквалифицированы. В случае систематического нарушения данного пункта правил работы автора могут быть не допущены к публикации в теме конкурса.
13.4. Сообщения, отправляемые в тему для голосования, некоторое время будут скрыты. Организаторы конкурса откроют их после проверки на соответствие правилам.
14. Вне конкурса принимаются рассказы от 2 000 до 15 000 знаков, при условии, что они соответствуют теме. Организаторы вправе отказать в принятии рассказа вне конкурса с объяснением причины, но без возможности обжалования.


И действуют, естественно, и общие правила конкурсов:

1. К участию в конкурсах и голосовании в них допускаются пользователи, имеющие не менее 10-ти сообщений. Голосовать, не участвуя в конкурсе, можно, имея не менее 25-ти сообщений.
2. Количество лиц, претендующих на получение награды в официальном конкурсе, должно быть не менее чем удвоенное количество призовых мест, но при этом не менее шести. Если участников конкурса, претендующих на получение награды, к моменту начала голосования менее требуемого количества, то конкурс считается несостоявшимся, дальнейшие этапы не проводятся. Если на получение одной награды претендует несколько пользователей, например при создании работ в соавторстве, то такая группа расценивается как одно лицо.
3. Если в конкурсе голосовать участникам обязательно, то при работах в соавторстве разрешается подавать один голос от всех соавторов. При желании каждый соавтор голосует отдельно. Голосующий участник обязательно должен отдать все баллы или места, положенные по условиям конкурса. Голосование за себя не допускается.
4. Конкурсная работа обязательно должна высылаться всем организаторам данного конкурса оговоренным в его правилах способом. Она может быть выставлена на конкурс только после одобрения всеми его организаторами. В случае несовпадения их мнений решение принимают администраторы. Участник должен быть уведомлен о непринятии своей работы и в случае отказа - имеет право на попытку исправления в срок до завершения подачи работ либо в течение 72 часов после отправления отказа.
До окончательного решения вопроса о принятии всех работ голосование не открывается.
5. Обязательно указывать точное время окончания всех этапов конкурса – приема работ, голосования и других по московскому времени.
6. В конкурсах запрещена агитация - прямые призывы проголосовать за конкретную работу (участника). В случае, если работы конкурса являются анонимными, автор(ы) работ не должны быть известны никому, кроме организаторов конкурса, до момента объявления итогов. При этом разглашения авторства недопустимо, в том числе до начала конкурса.
6.1. Раскрытие авторства своей работы или агитация за неё наказывается снятием работы (участника) с конкурса.
6.2. Раскрытие авторства голосующим, которому в силу каких-либо причин стал известен автор, или агитация со стороны голосующего наказывается аннулированием голоса этого пользователя и устным замечанием. По отношению к чужим работам участник рассматривается как голосующий.
6.3. Раскрытие авторства или агитация лицом, не участвующим в голосовании, наказывается устным замечанием.
6.4. Раскрытие авторства или агитация организатором, кроме подведения итогов и/или прямого запроса администраторов для разрешения спорной ситуации, наказывается официальным выговором и снятием с поста организатора с запретом в дальнейшем организовывать официальные конкурсы.
6.5. Указание пользователем (кроме организаторов), что ему известен автор работы, без разглашения анонимности, наказывается устным замечанием этому же пользователю.
7. При закрытом голосовании голос должен высылаться всем организаторам данного конкурса оговоренным в его правилах способом. Голосующий должен быть уведомлен о принятии или непринятии свого голоса и в случае непринятия - имеет право на попытку исправления в срок до завершения приема голосов либо в течение 72 часов после отправления отказа.
8. Организаторы официальных конкурсов обязаны разместить в первом посте Правила конкурса или текущего его этапа, а также пункты общих правил официальных конкурсов, действительные для данного конкурса. Текст правил должен соответствовать размещенному ссылкой в соответствующем подфоруме.

А темы на этот раз такие:

1. Похититель
2. Желание странного
3. По следам истории

Дайс, каким бы трехгранным он ни был, будет брошен через неделю. =))
П.С. Координаторы выносят особую благодарность Шиберу.
П.П.С. Не меньшая благодарность объявляется и Кыси

Прием работ продлится с 01.09.2009 по 30.09.2009, до 23:59 30.09 по московскому времени.

Сообщение отредактировал Хелькэ - 25-08-2009, 22:41

[Хелькэ >>>]

Хелькэ бросает кубики:

А вот сегодня-то и подошло время героически бросить трехгранный кубик-компаньон (да простят меня любители "Портала")... как говорится, тортик - ложь, а кубик - это навсегда (да простят они меня еще раз), в общем, 1 - это у нас "Похититель", 2 - "Желание странного", а 3 - "По следам истории", и поехали! (1d3): результат 1

[Хелькэ >>>]

Горячо поздравляю всех, кто-таки вымолил у Вицли-Пуцли тему "Похититель"!

Прием рассказов начался и пройдет с этого дня по 30-е сентября включительно. Мы с Рапсодией ждем вас (не забывайте отправлять рассказы в личку обоим...обеим координаторам)!

Сообщение отредактировал Хелькэ - 1-09-2009, 9:58

[Рапсодия >>>]

(осенний авторский редакциепад)

Лунный вор
Худой и высокий человек в отличного качества коричневом костюме переступил порог с выражением крайней нерешительности на лице. Я вполне мог понять – судя по всему, этот человек редко имел с нами дело.
Да еще и устал он, кажется – мешки под глазами, лицо почти серое… устал или сильно волновался. Кажется, уже понимаю, зачем он сюда пришел.
– Приветствие.
Гость вздрогнул и обернулся, только сейчас заметив меня. Да, все время забываю, что в полумраке видят не все.
– Прошу прощения, – извинился он. – Я в первый раз здесь…
– Случается, – кивнул я. – Что вам угодно?
– Вы ведь Шеймис? Мне вас порекомендовал Эффешель, ювелир с Серой улицы. Как я понимаю, он ваш сородич, и потому я надеялся…
– Мы не сородичи, – поправил я. – Эффешель – риммеш, а я – кафэй. То, что мы все происходим от Мурлыкающих Богов и выглядим похоже, еще не означает родства.
– Прошу меня извинить, – смутился гость.
– Ничего, люди часто путают. Так чем я могу помочь?
– Вы… как бы это сказать…
Я вздохнул, недовольно дернув ухом.
– Вор я. Вор.
И почему у людей вечные проблемы с этим словом? У нас даже те, кто не служат Лунной Госпоже, его произносят без проблем.
– Да, – теперь гость почувствовал себя увереннее. – У меня для вас… заказ, так вы называете?
Я кивнул.
– Но я прошу вас действовать быстро, иначе…
– Подождите. Где?
Он назвал адрес, я припомнил карту города. Все хорошо, свет Лунной Госпожи там силен.
– Срочно, да? А почему же раньше не обратились?
– Семья, – вздохнул гость. – Никто не верит в… ваши методы.
– Живут здесь, и во что-то не верят? – насмешливо фыркнул я. – Что ж, переубедим. Теперь рассказывайте детали.

Как выяснилось, его звали Дейвел Альтон, и был он магом энергий. Ну теперь ясно, почему понадобилась моя помощь: молнии, взрывы, лучи и тому подобное – это хорошо, но отнюдь не во всех случаях.
К счастью, подобная профессия приучает к точности, так что все нужные сведения Альтон представил сразу же; я даже восхитился. Слишком часто встречается обратное – те, кто и в своей собственной комнате не сориентируется.
Вот только на предложение пойти домой и спокойно поспать ответил отказом. Чародеи! Вечно им надо все видеть своими глазами, даже если это и невозможно.
Ну да ладно, не в первый раз. Почему-то нам, ворам-кафэям, не очень доверяют; может, выражение глаз у нас такое?
К счастью, я стараюсь всегда держать при себе все необходимое. Кто знает, когда придется работать?
Пара минут на сборы – и мы вышли вдвоем. Я с удовольствием встряхнулся, ощущая, как свежий ветерок приглаживает шерсть.
Хорошая здесь ночь. Тихая-тихая, приятная глазу… и в темноте на домах и мостовой – озерца лунного света, которые я сейчас старательно обходил. Не время, еще же до места не дошли.
Альтон пару раз косился с явным удивлением: он и выше, и ноги длиннее, и идет быстро… а я не отстаю. Сразу видно – никогда с нами не сталкивался. Попробуйте обогнать хоть и простую кошку, если она того не желает… ну а с более разумными детьми Мурлыкающих Богов ничуть не проще.
Дом, где предстояло работать, мне тоже понравился. Серый как моя шерсть, а под проблесками взора Лунной Госпожи – дымчатый. Что за камень, интересно? Надо будет потом поинтересоваться у знающих.
Район тихий, никого вокруг нет… о, хорошо. Толпы мешают. Очень.
Я остановился на другой стороне улицы, склонив голову и разглядывая дом. Окна темны, все уже спят. Лунная дорожка золотит камни как раз перед ним – очень хорошо.
– У меня есть ключ, – заметил Альтон.
– Не стоит, – отмахнулся я, – внутри нет света Госпожи. Работать будет сложнее, я начну отсюда.
Чародей кивнул, явно не очень понимая, что я намерен делать. А я не стал пояснять – сам все увидит.
– Подержите, пожалуйста, – я стянул верхнюю одежду и передал ее слегка опешившему Альтону, оставшись в рабочем костюме под цвет шерсти. Мне-то хорошо, а вот Асайя, например, белее снега. В свете Госпожи она выглядит совершенно потрясающе, когда лунные лучи играют с каждой шерстинкой… но сливаться с ночью ей трудно.
Из кармана на поясе я вытащил темные, приятно пахнущие перчатки. Еще бы, сам их пропитывал сэлькатой – ничего лучше для защиты рук нет. Жаль только, выветривается быстро в обычном воздухе, потому и храню в особом кармане.
Хорошие вещи – наши пояса. Множество карманов, креплений… все тут уместится – от перчаток до оружия.
– Трое, да? – уточнил я.
– Да, – кивнул Альтон.
– Отлично… Теперь ждите.
Я помедлил, следя за тем, как колеблется взор Лунной Госпожи на темных камнях. Прикрыл глаза, втягивая запах Ее света.
А затем – прыгнул с места, оказываясь в лунной дорожке, падая сквозь светлый поток, растворяясь в Ее глазах…
Оказавшись в ином месте.
Тут царят серое и золотистое, дымчатое и серебряное, тени и ветер, свет и темнота. Первый взгляд всегда обманчив – кажется, что краски поблекли или вообще исчезли.
Но это не так – они просто стали другими. И чтобы их различить, надо уметь смотреть сквозь отражение луны, позволять глазам видеть непостижимое.
Я – умею.
И каждый раз, шагнув сквозь Ее взор, позволяю себе несколько мгновений – просто смотреть и наслаждаться изменчивым, мягким, тихим миром.
Но – только несколько секунд. Потому что надо работать.
По эту сторону лунного света стен и замков, считай, не существует. И хотя я могу видеть других – туманными размытыми фигурами – они меня не замечают.
Как удобно для вора, да? Впрочем, я прохожу сюда по другой причине – здесь можно увидеть и сделать невозможное в обычном мире.
Сквозь стену дома я прошел с легкостью, прыжок вверх вынес меня на второй этаж. Так… все правильно. Большая комната, три кровати… три юные девушки, укрытые одеялами, и окутанные белыми сполохами беспокойного сна.
И не только ими – на каждой из них сияющая сеть, жемчуг, связанный алмазными нитями. Диадема, браслеты, пояс… ого, даже ожерелье. Сияют так, что у меня шерсть на хвосте дыбом встает.
И почему из этого мира они кажутся такими прекрасными?
Я бросил взгляд в сторону, сквозь стену – там спит женщина постарше. Серый ореол, пронизанный белыми вспышками – сон здоровый, но наполненный тревогой.
Можно понять.
Из другого кармана на поясе появилась металлическая палочка; встряхнув кистью, я растянул ее в длинный шест и повесил в переливающемся сумраке.
Что ж… вперед!
Одним прыжком я оказался у ближайшей кровати; руки в перчатках принялись стремительно срывать сияющие нити, легко проходившие прямо сквозь тело; послушно следовавший за мной шест принимал их, опутываясь блеском алмаза и жемчуга.
Есть! Теперь – вторая… третья…
И только сорвав последний браслет с руки третьей девушки, я оглянулся на инструмент.
Нити и сферы извивались, пытаясь сорваться с холодного металла; как же, выкованный из звездного луча шест держит крепко.
С девушками все в порядке; еще бы, наши методы, в отличие от более привычных людям, телу не вредят.
Я отошел подальше, пройдя сквозь стену и оказавшись… кажется, в гостиной? Да неважно.
Шест, проплыв следом, повис невдалеке. А я, сперва расстелив на полу лоскут слабо светящейся ткани, медленно и осторожно вытащил из ножен на поясе два длинных изогнутых ножа, в которых отражалась невидимая отсюда луна.
Повинуясь моей воле, шест резко вздрогнул, стряхнув с себя нити – прямо на клинки, начавшие стремительный танец. Человек, пожалуй, и не уследил бы за их движением; жаль, я пока не достиг мастерства моего наставника, способного рассечь лист бумаги на тысячу частей, пока он падает на землю…
Но здесь моего мастерства хватило – нити и шары распадались в мельчайшие хлопья; я не останавливался, пока не измельчил их почти в пыль.
Висевшую в воздухе плотным белесым облаком, уже начинавшую шевелиться, выискивать себе новую цель…
Я уронил оба ножа на расстеленную ткань и поспешно выдернул флакон из плотного стекла; одним движением отвернул пробку и щедро плеснул на облако.
Оно мгновенно занялось беззвучным желтоватым пламенем, и я усмехнулся: всегда так бывает. На то и готовят отвар из света: восемь долей лунного для основы, две доли солнечного, чтобы горело пожарче, и пара капель сумерек, чтобы пламя не расползалось.
Я не закрывал флакон, пока все пылинки не сгорели полностью, без следа. Только после этого отвар вернулся на место; я вновь уменьшил шест и завернул его вместе с ножами. Сегодня же их очищу.
Уходя из дома, я бросил лишь один взгляд на девушек, и довольно кивнул – сполохи погасли, теперь каждую окружало серо-серебристое сияние спокойного хорошего сна.

После возвращения, после второго прыжка сквозь лунный свет, все всегда кажется… очень ярким. Почти до болезненного ощутимым и твердым, даже воздух.
Впрочем, это всего на секунду.
– Ну как? – Альтон бросился навстречу, чуть не упав; в глазах мага светилась знакомая мне отчаянная надежда.
– Все в порядке, – успокоил я. – Ваши дочери теперь здоровы, и эта болезнь к ним не прицепится. Неделю еще будет слабость, но все пройдет.
– Слава стихиям! – с облегчением выдохнул чародей, оперевшись на стену. – Я даже не знаю, как вас благодарить…
– Не стоит, – покачал я головой, стягивая перчатки. – Это ведь мой долг, как служителя… Одежду верните, пожалуйста.
– Что? А, да, простите, – он протянул мне одежду, и я вновь с удовольствием натянул мантию старшего служителя Лунного храма.
– А теперь идите к дочкам, – посоветовал я. – Не будите – но лучше посидите с ними до рассвета, раз уж спать не захотели.
Альтон кивнул и сделал несколько шагов к дому… но вдруг замер, и, обернувшись, спросил:
– Но почему? Почему же вы все-таки называете себя вором а не целителем?
– Да потому что так и есть, – пожал плечами я. – Лунной Госпоже служат только воры. Но… Кто-то ворует вещи, кто-то – жизни, кто-то – сердца… А я вот ворую болезни. Доброй ночи, мастер Альтон.
– После того, что вы сделали – она без сомнения добрая! – улыбнулся чародей, и поспешил к дому.
А я неспешно двинулся по улице, теперь уже не избегая озер Ее взора, и чувствуя приятную усталость, как и всегда после хорошей работы.
Вот в такие минуты я и рад, что служу Лунной Госпоже. Пусть даже она не самая могучая из Мурлыкающих Богов… но все-таки никому больше не служат столь разными способами.
Пусть даже все они – воровские.
И все-таки, почему у людей такие проблемы с этим словом?

[Хелькэ >>>]

(сохранено все, что можно, включая авторскую редакцию)

(вне конкурса)

Человеческие птицы

Дети переживают острее, чем их родители. Крохотный мир рушится, когда расстаются самые близкие люди. Они не обращают внимания на ребенка, и все тревожные мысли он переживает в одиночестве.

…где целует берег Северо-Ледовитого океана буйная и, как женщина, нежная Лена-река, и встречаются зимние и летние ветра, а тундра сбегает с холмов мхами и желтыми маками и над волнами залива обрывается полупрозрачной слюдой, стоит поселок. До него не добраться машиной, не достучаться колесами поезда – можно ворваться лишь на алюминиевых крыльях или пройти за ледоколами.
Это место, где птиц и тонконогих оленей больше, чем людей, похоже на горсть домов в стеклянном шаре, который, то забывают под лампой на рабочем столе, то убирают на полгода в коробку и относят в темный угол. Оно могло бы остаться для меня точкой на карте, но там живет Запах моего Детства.
Она перебирает гальку, прыгает по оставленным на берегу бревнам и иногда поднимается на большие камни, между которыми вьют гнезда чайки, где садится, болтает ногами, вдыхает соленый и чистый воздух и смотрит на птиц. Рядом с ней, они – великаны. Когда птицы неуклюже выбираются из гнезд, Запах Детства видит улыбки на их человеческих лицах. Шутя срываясь с камней к волнам и вдруг крыльями вспарывая небо, чайки смеются.
Большой отец учит сына и дочь летать. Рядом кружит их мать, радуется успехам и изредка недовольно клекочет, стоит ветру смять неокрепшие крылья. Отцу не нравятся её тревоги, а Запах Детства влюблена в её взгляд, теплый и наполненный затаенной гордостью, даже, когда птенцы опускаются к воде на несколько ладоней.
Он издает пронзительный визг.
Запах Детства закрывает ладонями уши.
Крик разносится вдоль берега на километры, по камням карабкается к небу и падает оттуда белой чайкой. У неё красивое лицо и чёрные продолговатые глаза; в длинных волосах путается ветер. Она тешит в объятиях самца, целует его уши, глаза и губы, а чайка-мать обнимает детей крыльями и прячет в перьях онемевшее от боли лицо.
Глаза Детства становятся камешками, и отражения чаек в зрачках идут трещинами и рассыпаются на крохотные осколки. Она отворачивается.
Запах Детства остается на камнях частью меня, которая помнит, как я спрыгнула на берег и ушла, чтобы через день раскрыть небо алюминиевыми крыльями самолета.

[Хелькэ >>>]

(авторская орфография, пунктуация, буква и дух сохранены. Аминь.)

Просто бизнесс

У всех есть любимое дело. Им надо просто его найти. Я вот нашел свое. Казалось бы дело нехитрое, курьерская работа. Я всем говорю что курьер. Сестре, родителям, всем. Они считают, что я неудачник. Подрабатываю в доставке пиццы или вроде того. Родители давно на меня плюнули, считают что сын, в которого они вложили полжизни, достоин лучшего. Достоин просиживать зад в офисе или вроде того. Сестра со своей зарплатой архитектора на моем фоне выглядит намного более успешной. И вот я сижу в своей машине у подъезда Московской многоэтажки и жду. Мой товар должен появиться скоро. Потом дело за малым взять и доставить по адресу. Получить свои деньги, и забыться в ожидании следующего. Я несколько раз подавил в себе желание закурить. В моем деле все должно было чисто, и даже случайно брошенный окурок мог оборвать все мои планы. За окном стояла глубокая ночь. Легкий ветер шуршал опавшими листьями на асфальте. Сзади показался свет фар. Похоже, мой товар доставили. Я медленно вышел из машины и направился к подъезду. Замер у входа. Код от домофона я давно выучил, в моей работе это было необходимостью. Все должно быть четко и быстро. Никаких ошибок. Сзади послышались шаги. Два человека, стук каблуков смешивался с тяжелыми ударами ботинок. Я оглянулся. Передо мной стоял парень лет двадцати с девушкой. Парень был достаточно крепким, его кожа выдавала, что он не из нашей средней полосы. Девушка была значительно ниже его. На ней была короткая мини-юбка и белый топик со стразами. Ее белокурые волосы спадали на плечи. Совсем ещё ребенок, лет шестнадцать не больше. Попуталась с парнем значительно старше ее. Он ведь покрутит ей и выбросит. Но ее настоящей проблемой был не этот парень. Настоящей проблемой был я.
«Вы к кому?» - спросила девушка.
«К другу» - ответил я - «Я тут не первый раз»
«Я вас не помню, в какую вы квартиру?»
Я бывал около этого дома не раз и по ночам слышал, как из квартиры на четвертом этаже постоянно доносится музыка.
«В сорок четвертую»
Девушка посмотрела на меня с презрением, видимо мой «друг» был на плохом счету у всего дома. Я набрал код мы вошли. Лифта не было, начали подниматься по лестнице. Девушка жила на пятом этаже, это я знал. Мы поднимались, я шел впереди, с каждым пролетом музыка грохотала все мощнее. Когда мы поднялись на площадку четвертого этажа, ничего уже не было слышно. Лишь гул басов, который казалось, отдавался прямо в моем сердце. Было время действовать, я подошел к двери, начал обхлопывать свои карманы, пытаясь якобы найти ключ. Девушка прошла мимо меня парень замер на секунду, и я почувствовал его руку у себя на плече.
«Слышь, рокер» - процедил он с небольшим акцентом мне на ухо. – «Завязывайте со своим музоном, чтобы не звука»
Я резко дернулся, освобождаясь от его хватки, и ударил кулаком в нос. Хруста не была, тяжелый металл заглушал все.
«Power and Dominion, are taken by the will!*»
Я занес руку и ударил его ещё раз, а потом нанес мощный удар ногой в голову. Тренировки по кикбоксингу не прошли даром. Парень покатился вниз по лестнице.
«Hail and Kill!**” – подытожила группа Manowar за дверью.
Все произошло очень быстро, наша драка заняла от силы несколько секунд. Девушка, остолбенев, стояла на лестничной площадке. Секунду назад ее парень стоял здесь и готовился накостылять металлюге-неудачнику, а теперь ситуация резко изменилась. Она пятилась назад, готовясь бежать. Потом резко развернулась и побежала вверх по лестнице. Я рванулся за ней. Перелетев несколько ступенек, я настиг ее. Мой товар, мой приз. Бить ее было нельзя, за порченый товар денег не платят. Я выхватил из-за пояса длинный шприц и уколол ее в шею. Через секунду она обмякла.
Ещё один удачный заказ. Я быстро спустился, прошел мимо трупа с переломанной шеей. И пока я уносил ее, за моей спиной не унимался Manowar
“Stab them in the eye, Rape their women as they cry! ***”
Но следовать совету песни я не собирался. Насиловать мне ее было не зачем, я просто курьер. Просто рабочий. Я сел в машину, завел мотор и поехал прочь. Со своим грузом в багажнике. У каждого есть свое призвание. Мое, быть этим курьером. Как долбаный Филипп Дж. Фрай****. You gotta do what you gotta do*****. Я улыбнулся, люблю этот мультфильм. Я выехал на шоссе, машин было немного. В субботу большинство москвичей уже разъехались по своим дачам. Так что пробок не было. Моя машина была не броской. Зная предпочтения наших органов правопорядка, я не стал брать через, чур, дорогую машину. Но и отечественный автопром обошел стороной. У меня был подержанный Митсубиши Лансер. Дорога прошла спокойно, я миновал несколько постов ГАИ, на которых на меня не обратили не малейшего внимания. На последнем милиционер был занят разговором с водителем на шикарном Мерседесе. Я был уверен, что проблемами тут не пахнет. Водитель просто сунет постовому нужную корочку и тот удалится, взяв под козырек. Я свернул на проселочную дорогу и ехал ещё минут двадцать пока не уперся в шлагбаум. У него стояло двое охранников. Узнав мою машину, они освободили мне дорогу. Я подъехал к хорошо знакомому мне дому. Дом был большим и роскошно обставленным на крыльце горел свет. Меня уже ждали. По ступенькам ко мне спешил немолодой мужчина с гладко выбритой головой и стильной бородкой. Резо Михайлович, мой старый клиент. Я вышел из машины. Он подошел ко мне с распростертыми объятиями. Мы обнялись. Мне это большого удовольствия не доставляло, это просто работа. Я не раз вежливо, но твердо отказывался от приглашения погостить у него дома, познакомится с друзьями.
«Евгений, биджи ******! Как я рад тебя видеть» - за годы, прожитые в России, его акцент почти совсем испарился, хотя в голосе до сих пор слышались иностранные нотки. – «Как товар?»
«Вы же меня знаете, Резо Михалыч, все по высшему классу» - я кивнул в сторону багажника.
«Проблем не было?»
«Таких, которые стоили бы упоминания, не было» - сказал я.
«Ну, вот и чудненько.» - Резо улыбнулся и сложил ладони вместе и слегка потер ими.
«Я бы предпочел увидеть деньги» - сразу перешел к делу я.
Тут Резо опустил глаза и задумался. Я на секунду подумал, уж не кинет меня этот хрыч. Хотя Резо был одним из моих самых старых и надежных клиентов.
«Дело в том, мальчик мой. Что у меня сейчас нет на руках столько наличных» - он почесал в затылке – «Приезжай завтра»
«Так не годится, у нас до сих пор было все по-честному, и я бы предпочел, чтобы оставалось так же»
«Ладно, уговорил, слушай, сегодня приедет мой клиент. Но мне нужно уехать. Оставайся в моем доме. Мой сын, проведет сделку, а потом отдаст тебе твою долю»
Такой расклад мне не нравился, но возвращаться завтра не хотелось.
«Хорошо, так и сделаем»
Резо кивнул и провел меня в дом. Я остался в шикарно обставленной гостиной, повсюду были дорогие диваны стулья, безвкусные картины, купленные за бешеные деньги. Однако хозяин видимо считал себя невообразимым эстетом и знатоком искусства. Я не стал ему ничего говорить, просто уселся на диван и принялся ждать. Резо удалился и через пять минут за окном послышался шум отъезжающей машины. Вскоре сюда привели и мою пленницу. Ее усадили на стул. Девушка уже очнулась, но до сих пор не понимала, что от нее хотят. Косметика растеклась по ее лицу от слез. Зрелище было невообразимо жалостливым. Она и впрямь была ребенком и теперь лишь всхлипывала и повторяла как заведенная.
«Пожалуйста, отпустите, пожалуйста…»
Можно было подумать, что такое зрелище меня разжалобит. Заставит что-то дернуться в моей давно охладевшей душе. Но я не обращал внимания лишь продолжал пялиться в стену. Часто мне думалось, что пора завязать с этой работой. Налоговые службы висели у меня на хвосте, было несколько звонков в милицию с описанием похожим на мою машину. Но я не мог это бросить, это была единственная «работа», которая у меня получалась.
«Пожалуйста, отпустите меня» - жалостливый голос вернул меня в реальность от собственных мыслей.
Я оглянулся на нее, бедняжка. Она думала, что я здесь могу что-то решать. После того как мы заключили с Резо договор, я уже ничего не решал. Как пистолет не может решать, кого убить а кого пощадить.
«Это не в моей власти» - произнес я. Я старался на нее не смотреть. Я спрашивал себя почему? Показываю ли я этим свою безразличность, или же свой страх заглянуть в глаза содеянному?
«Зачем вам это, у меня нет денег, мои родители обычные люди. Они не смогут вам ничем отплатить, пожалуйста, отпустите»
«Мне, мне от тебя ничего не нужно. Твою судьбу решаю не я» - процедил я в ответ.
Она замолчала и лишь тихонько всхлипывала. Кто же я такой, чтобы решать, кому быть свободным, а кому оказаться в рабстве. Кому жить, а кому умереть. Наверное, я злодей. Нет, тут же поправил себя я. Злодей звучит слишком возвышенно, заставляет задуматься о харизматичных диктаторах или злых волшебниках из фильмов. Могущественных и непобедимых. А я, скорее всего, просто мерзавец, да вот правильное слово мерзавец.
«Вы меня убьете?» - тихонько спросила она.
Очевидным был ответ, нет, я ее не убью. Но она не имела в виду конкретно меня.
«Нет, тебя не убьют» - зачем я это сказал, не понятно. С огромной вероятностью ее кто-нибудь убьет и очень скоро. Хотелось ее немного успокоить что ли. Хотя многие выбрали бы смерть, тому через что ей придется пройти. Мы посидели, некоторое время молча.
«Вы ведь не такой как они, вы не похожи на них» - произнесла она.
Тут была доля правды, я не был на них похож. У Резо Михалыча была семья, не считая нелегального бизнеса, он вел и абсолютно законные дела. К тому же он был сам себе хозяин. А я всего лишь вещь. Но при том высокооплачиваемая вещь.
«Ошибаешься, я такой же, и даже хуже»
Открылась дверь, первым в нее вошел Георгий, сын Резо. А за ним двое незнакомых мне людей. Судя по внешности, они тоже были не из наших краев.
«Вот все как договаривались господа, отличный товар» - произнес своим писклявым голосом Гоги. Мне не нравился этот парень, папенькин сынок, возомнивший себя крупной шишкой. В лицо, разумеется, я ему подобное никогда не говорил.
Двое переглянулись и зашептались на незнакомом мне языке. Они сразу мне не понравились. Были похожи на двух грязных свиней. Темнокожие, волосатые и небритые. Разодеты были как павлины, ярко, но ужасающе глупо. От них за километр разило одеколоном, видимо, мыться им было лень. А вот вылить на себя по полфлакона Гуччи, это они могли себе позволить. Один из них кивнул на девушку и другой подошел к ней и принялся осматривать с головы до ног. Принялся бесцеремонно хватать ее за руки, и даже трогать за грудь. Девушка принялась визжать и пыталась отбиться. Но мужик схватил ее за горло, заставив замолчать. Резо Михалыч никогда бы такого не позволил, пока товар не продан прикасаться к нему нельзя. Но тупорылый Гоги замер на месте и пытался выдавить из себя хоть один членораздельный звук. Получалось у него не очень. Покупатель, наконец, отпустил девушку и вернулся к своему другу, с которым они вновь принялись шептаться. Бедняжка уронила свое лицо на ладони и принялась рыдать. Наконец покупатели на чем-то порешили, и один из них обратился к Георгию по-грузински. Последовал недолгий спор после которого Гоги по-видимому сдался и кивнул. Один из двух иностранцев принялся отсчитывать деньги из огромной пачки, другой вновь направился к девушке. Мои глаза встретились с ее глазами полными слез. Я почувствовал себя полнейшим ничтожеством, наверное, самым большим ублюдком на этой чертовой планете. Можно все изменить, выхватить из-за пояса свой пистолет с глушителем. Украсить комнату мозгами этих ублюдков. Посмотреть как Гоги обоссытся прямо на папочкин Персидский ковер. А потом прикончить и его. Машина близко. Если повезет, охранники ничего не услышат. Потом прыгнуть в машину вместе с девчонкой и рвать когти, да отличный план.
«Эй, че улыбаешься как дебил? Вот твоя доля» - смазливый Гоги протягивал мне пачку купюр.
Я их взял, на кой мне эта девчонка? В конце концов, это просто бизнесс.

*Власть и превосходство подчинены воле (англ.)
** Зови и убивай! (англ.)
*** Коли в глаза, Насилуй их женщин, пока они кричат (с) "Hail and Kill" Manowar
**** Филлип Дж. Фрай - главный герой американского мультсериала Футурама
***** Ты должен делать, то что должен (с) Футурама
****** Биджи - мальчик (груз.)

Сообщение отредактировал Хелькэ - 25-09-2009, 22:50

[Рапсодия >>>]

(Авторские редакции? Их есть у меня!)


Извини, ты слишком поздно.

Их нельзя определить по внешнему виду. Они не обладают какими-либо характерными признаками, например, цветом одежды. И даже если удается их вычислить, изменить или избежать их вам, скорее всего, не удастся.
Марк МакКормак (Mark H. McCormack)

Точность, как известно, – вежливость королей. Ольга к венценосным особам не принадлежала. Она, скорее, придерживалась принципа, который гласил: если девушка опоздала на пятнадцать минут – это значит, что она пришла вовремя.
Телефон назойливо зажужжал виброй. Девушка не стала отвечать, Лена звонила уже пятый раз… Во время прошлого разговора Ольга, придирчиво рассматривавшая содержимое шкафа, стоя перед ним в полном неглиже, сообщила подруге, что только что вышла из дома и скоро будет. Стоит ли говорить, что с тех пор она мало продвинулась в выборе подходящего наряда?..
Лена злилась. Время утекало минута за минутой. Составляя список дел, необходимых к выполнению на сегодня, она рассчитывала, что Ольга прибудет с опозданием на полчаса, в крайнем случае – на час. Однако встреча была запланирована на полдень, а часовая стрелка неминуемо приближалась к цифре два. Меж тем милая подруга все еще не объявилась. Распланированный день рушился ко всем чертям. Лена уже готовила гневный монолог на тему пунктуальности и взаимного уважения, когда, наконец, раздалась трель дверного звонка.
Искушение подольше подержать Ольгу за порогом в качестве маленькой мести за опоздание было слишком велико, чтобы бросаться к двери сломя голову. Поэтому Лена крайне неспешно пошла открывать, хотя гостья трезвонила довольно настойчиво, практически не спуская пальца с кнопки.
- Да иду же! – воскликнула девушка, распахивая дверь. – Не прошло и полугода… - она осеклась, увидев на пороге совершенно незнакомую женщину.
- Здравствуйте, - крайне вежливо начала та, и сразу же спросила, - имя Ольга Астафьева Вам знакомо?
- Д-да… - запинаясь, ответила Елена, - А что с ней? – в сознании моментально возникли картинки криминальных хроник, память услужливо подкинула несколько эпизодов виденных дтп.
- С ней – пока ничего, - ответствовала посетительница, - А вот Вам грозит опасность.
Такое многообещающее начало привело Лену в состояние панического ужаса. «Дура! Какая же я дура! Я открыла дверь неизвестно кому, меня сейчас убьют, ограбят!..» - девушка сделала попытку захлопнуть дверь, но гостья оказалась неожиданно сильной для своего миниатюрного телосложения.
- Вы меня неправильно поняли, - продолжила она, и голос ее звучал так спокойно и ровно, словно она не прилагала никаких усилий, чтобы удержать дверь, - как раз я Вам ничего плохого не сделаю. Напротив, готова помочь, но, разумеется, на основе взаимной выгоды.
- Да кто Вы? Что Вам надо? – Лена почти кричала, в глубине души надеясь, что на шум могут выйти соседи.
- Вежливые люди, как правило, предлагают сначала пройти, - заметила незнакомка, и, без каких-либо видимых затруднений отстранив ошарашенную девушку, по-хозяйски вошла в квартиру и прошествовала в гостиную.
- Вежливые люди для начала называют свое имя, а потом спрашивают, могут ли они отнять немного времени для разговора, - невольно парировала Елена, входя в комнату вслед за ней. Страх уступил место негодованию и злости. Какая же это неслыханная наглость со стороны этой дамочки – вот так запросто вламываться в дом и еще учить ее, Лену, правилам хорошего тона!
- Отнять немного времени? – во взгляде незваной гостьи явственно читалась усмешка, - О, поверьте, есть в Вашей жизни человек, который отнимает у Вас гораздо больше времени, чем я, что не мешает Вам с ним дружить.
- Вот как? И кто же это? – с вызовом спросила девушка.
- Меня зовут Альбина Аркадьевна, - услышала она вместо ответа.
Елена кивнула и вопросительно подняла брови. Она желала услышать ответ на свой вопрос.
- Лена, Вы же умная девочка, - снисходительно улыбнулась Альбина Аркадьевна. «Умная девочка» поперхнулась от негодования. – Этот человек опаздывает к Вам уже на два часа. И это не в первый, и, будьте уверены, не в последний раз.
- Вы следите за мной?
- За Вами? Нет. Мы приглядываем за Ольгой.
- «Мы»? Да кто Вы такая, в конце концов?! – Елена нервничала, точнее, она вся сейчас была комок напряженных нервов.
- Мы – это отдел по борьбе с похитителями Времени, - на полном серьезе ответила гостья, демонстрируя какую-то корочку.
- Что? Что за бред?! Убирайтесь из моей квартиры немедленно, или я вызову милицию! – заорала девушка, решительно направляясь к нарушительнице своего спокойствия с целью выставить ее вон.
- Вызывайте, - пожала та плечами, - только убедитесь для начала, что я не плод Вашей фантазии.
Лена остановилась и недоуменно на нее вытаращилась.
- И все же, на Вашем месте я бы постаралась успокоиться и выслушала бы то, что Вам собираются сказать, - как ни в чем не бывало произнесла женщина.
После недлительной паузы, отведенной, очевидно, для ответной реакции, она продолжила:
- Что ж, молчание – знак согласия, - гостья расположилась в кресле и жестом предложила хозяйке квартиры тоже присесть. – Как я уже сказала, я являюсь сотрудником отдела по борьбе с похитителями Времени. Это такие люди, которые заставляют других ждать, кому невозможно ни дозвониться, ни связаться другим способом. Они везде — в офисе, на улице, дома, они лишают вас драгоценных минут, часов, дней, потакая своим капризам… Из-за Ольги лично Вы потеряли суммарно более недели времени. Времени, за которое Вы могли бы принести пользу. Вместо этого Вы, Лена, тратили его на ожидание Вашей подруги, получая в ответ совершенно нелепые оправдания. Что она Вам там говорила? «Мне очень жаль»? «Я сама не понимаю, как так получилось»? - это ложь. Если бы было жаль, она бы с Вами связалась. А на деле Ольга не только не предупредила Вас, она не отвечает даже на Ваши звонки.
- Возможно, она просто не слышит телефон, он у нее часто включен на беззвучном режиме, - попыталась Лена вступиться за подругу.
- Вы только посмотрите! Теперь Вы ее оправдываете! Милая Лена, не Вы ли за несколько мгновений до моего появления прокручивали в уме все те нелестные слова, которые Вы выскажете Ольге? Поймите же, Вы и Ваши планы у этой девушки находятся в списке приоритетов где-то посередине между «погулять с собакой» и «почистить ботинки»!
- Это ложь! Просто Ольга несколько неорганизованна, она не умеет правильно распределить время…
- Да, она не умеет. И из-за этого страдают люди. Время – тонкая материя, не терпящая издевательств над собой. Сами похитители никуда никогда не торопятся! Если они знают, что в случае опоздания их никто не будет ждать, они придут раньше… Это жертвы похитителей Времени мчат по дороге на машинах, как ненормальные, пытаясь успеть на следующую важную встречу… они разбиваются сами, гробят других, ни в чем не повинных людей… Самолеты, вылет которых был отложен из-за нескольких пассажиров, задержавшихся уже после регистрации в зоне беспошлинной торговли, потом не могут приземлиться из-за погодных условий… Мамы и папы, прождав своих деловых партнеров и из-за этого весь остаток дня метавшиеся как савраски, чтобы успеть все намеченное, прибегают домой взмыленные и злые, ссорятся друг с другом, срываются на детей, и времени на спокойный разговор и примирение у них остается все меньше… Все, поймите, все аварии и катастрофы, от личных и до глобальных, происходят из-за того, что люди пытаются как-то компенсировать украденное у них время!
- Ну а от меня-то Вы чего хотите? – раздраженно прервала девушка пафосную речь Альбины Аркадьевны.
- Собственно, ничего особенного. Сущий пустяк. Хочу пояснить, что выполнив мою просьбу, Вы обезопасите, прежде всего, себя.
В книгах и фильмах, которые читала Елена, предложения заплатить небольшую цену за огромные жизненные блага обычно поступали отнюдь не от пособников Добра, и таили в себе множество подводных камней.
- И что же это за пустяк? – напряженно спросила она.
- Сейчас раздастся телефонный звонок. Это будет Ольга. Она извинится и скажет, что не успевает к Вам, и предложит встретиться в другой день. Вы не должны пойти ей на уступки. Скажите, что Вам надоело, что она вечно опаздывает. И, заметьте, Вам не придется даже врать! Но в этот раз Ваш разговор будет засвидетельствован с Вашего разрешения представителем отдела борьбы с похитителями Времени, и только после этого мы сможем применить к Ольге карательные меры.
- Какие еще меры? – Лена вскочила с дивана.
- А вот это Вас не касается,– жестко ответила женщина.
- А что, если я откажусь?
- Дело Ваше. Вы будете по-прежнему терять уйму времени, а вместе с ним будете упускать интересные возможности, важные встречи… И Вы снова будете в опасности оказаться в замкнутом кругу потерянного времени, хотя Вам сейчас может казаться, что в этом нет ничего страшного.
Сотовый радостной мелодией возвестил о входящем вызове.
- Да?
- Привет! Слушай, извини.. тут такое дело, я застряла в лифте, ремонтники только недавно меня высвободили… У меня телефон сел, и я не могла тебя предупредить… Честно, мне очень жаль! Я уже не сумею к тебе сегодня прийти, настроение, сама понимаешь, на нуле. Извини меня?.. Давай встретимся в среду вечером, в нашем кафе, ну, часов в семь?..
- Конечно, Оль, о чем речь! Раз такое дело, давай встретимся в среду… - в этот момент хлопнула входная дверь, загадочная посетительница ушла.
-Спасибо! Ты такая понимающая! – щебетала Ольга на том конце провода, - Ты самая лучшая!

***

- Я планировала посидеть к кафе не более двух часов, ты опоздала на полтора часа, поэтому у нас осталось около тридцати минут, - вместо приветствия отчеканила Лена, наслаждаясь произведенным эффектом. Лицо Ольги удивленно вытянулось.
- Это типа шутка такая, да? – переспросила она, хотя по тону подруги было понятно, что та говорит серьезно, - Зачем так торопиться, ведь нет никаких таких срочных дел?..
- У тебя, возможно, и нет. Моими планами ты ранее не интересовалась, - пожала Елена плечами.
- Ну знаешь, - завелась Оля, - зачем ты тогда вообще согласилась встретиться сегодня, если у тебя нет времени?
- Зачем назначать встречу на семь, если планируешь прийти в полдевятого? – резонно заметила подруга, - Если бы ты не опоздала, нам вполне хватило бы двух часов, мы на самом деле редко когда сидим здесь дольше.
- Это невероятно! Можно подумать, что я постоянно опаздываю, и ты решила меня проучить!
- Ты сейчас, наверное, сильно удивишься… но ты действительно постоянно задерживаешься. Ты не опаздываешь разве что на поезд, который не будет тебя дожидаться. Считай, что я теперь тоже такой поезд. Я не позволю тебе воровать мое время.

[Хелькэ >>>]

(сохранено все, что можно и нельзя, в том числе авторская редакция)

Кот и Дрозд

Солнце уже клонилось к западу, а Дрозд, как и несколько часов до того, все так же сидел под развесистым каштаном, прислонив к серому гладкому стволу, истосковавшуюся по волосяному тюфяку спину. Тюфяк у него и впрямь был хорош – мягкий и из-за своей малой толщины и веса удобный при ношении - и жаль было Дрозду того, что пришлось с тюфяком расстаться. Нужды в отдыхе Дрозд не испытывал, однако и продолжать путь не решался, потому как представление о том где сейчас находится имел смутное, а главное, не мог решить, как ему поступить дальше и чем он свое плачевное положение может теперь поправить. Вот и сидел он под деревом, раскинувшим свою крону близ заросшей травой давно неезженой дороги. Мог бы тем временем заняться починкой сапога, подметка которого норовила отлететь в ближайшие сроки, но не занялся и просто сидел, почесывая шишку на темени, а то и вовсе сложа руки. Хотелось есть.
В который уж раз Дрозд пожалел себя и вновь попытался понять, как же произошло с ним такое, что он очутился здесь, в лесу, вдали от лагерных костров с непременными котелками над огнем и бойкими шутками ожидающих вечернюю похлебку вояк. Воспоминания давались сравнительно легко, если не считать мыслей о походной снеди, которые Дрозд переживал особенно остро.
Экспедиционный корпус, в котором еще несколько дней тому Дрозд состоял на военной службе, пытался навязать противнику бой, но горцы предпочитали уклоняться, хотя и потеряли при этом несколько поселений. Наконец, противник решился на нечто большее, чем ночные вылазки диверсионных групп. Сражение произошло неподалеку от перевала Мирук. Горцев было немного, всего несколько кланов - если верить вздымающимся хоругвям - вышло в долину, преградив путь королевским войскам. Двигались они вперед неспешно, построение имели «квадратом», защитив себя ростовыми щитами и с фронта и по флангам и поверх голов. Командование корпуса сработало быстро, и сотня арбалетчиков в цветах королевства выстроилась впереди людского войска в колонны по десять человек. Среди них был и Дрозд. Послав болт в надвигающегося врага, он покидал свое место, перебегая в конец колонны, и принимался крутить взводящий механизм. Едва успевал он уложить в желоб очередной болт, как вновь оказывался первым, вскидывал свое орудие и почти не целясь, спускал тетиву. Большинство снарядов застревало в щитах, не нанося противнику урона, однако бывало, что из строя вываливался сраженный везучим стрелком горец. У Дрозда и запас стрелковый уж подошел к концу – два болта оставалось, как вспоминал Дрозд сидя под каштаном - и войско людское сместилось к краю долины, а враг все и не думал наседать, будто не теряли горцы своих убитыми и ранеными. Однако же расстояние, отделяющее две армии стало совсем невеликим и предпоследний снаряд Дрозд выпустил чуть ли не в упор, он вообще думал схитрить и тут же бежать в конец колонны как дойдет его черед, но успел зарядить арбалет в срок, а потому выстрелил. И тогда случилось волнение, крики изумления и ужаса разнеслись над воинством людей и доносились они, как решил Дрозд, с тыла. Что там произошло, было для Дрозда неясным, может быть открылись тайные ходы в неприступных с виду горных склонах, к которым так старательно оттесняли корпус и хлынули оттуда скрывающиеся до поры бородачи, может, пришла в движение еще какая воинская хитрость коварных горцев, Дрозда это волновало мало. Намного больше его занимал вопрос собственного благополучия. Для него бой вышел яростным, ожесточенным и коротким - не успел он выхватить меч, как почувствовал сильный толчок в спину, вскричал от боли и страха за свою жизнь, упал и лишился чувств. Когда он пришел в себя, вокруг были сумерки. Силы еще не вернулись к нему, и какое-то время он лежал неподвижно. Вокруг него были трупы, и отчего-то это навело Дрозда на мысль, что битва проиграна. Стараясь не проявлять признаков жизни он как мог огляделся вокруг. По полю битвы бродили какие-то люди, а быть может, это были горцы – в сгущающейся темени и из-за страха поднять голову он не разобрал наверняка, – отыскивающие среди мертвецов своих. В тот момент Дрозд принял решение затаиться среди мертвых тел и как только спустится ночь, выбираться из этого места погибели.
Над каштаном, не мешавшим Дрозду предаваться печальным мыслям, зажглись первые звезды. Что теперь ему делать, Дрозд по-прежнему не знал. Числился ли он сейчас в дезертирах победившей армии или стал, как и все его сослуживцы пропавшим без вести, сейчас уже было не выяснить. Может верно он поступил, до срока объявив себя умершим, а может и глупо, теперь было решительно все равно. Хотелось есть.
«Ограбить бы кого», - подумалось Дрозду. И хотя все в нем было настроено против свершения подобного акта зла, но чтобы хоть ненадолго, но уладить свои отношения с жестокой судьбой задумался он о данном варианте событий. Что же ему оставалось делать, как не грабить? Иначе – голодная смерть. Однако сущность его противилась подобному ходу мысли, не мог он представить себя в роли злодея. Но, так или иначе, а из противоречивых его споров с собой вытекало, что ничего иного не остается.
«Хотя, кого ж тут грабить, места-то безлюдные», - сказал сам себе Дрозд, поднимаясь на ноги. Темнело быстро, и не успел он отойти от каштана на сотню шагов, как понял окончательно, что пропал. Еще недавно думал он о способах ловли зверя, а теперь испугался, как бы самому не стать чьей добычей. И тут он увидел огонек, ставший в сумерках приметным. Дрозд осторожно крался к источнику света, пока не заметил невысокий плетень и за ним халупу, за окном которой и горела лучина, а может, подумалось Дрозду и сальная свеча. Он забрался на росшее близ плетня дерево и, скрывшись в его листве, с легкой тревогой и вместе с тем любопытством стал осматривать двор. Его привлекло движение и, присмотревшись, он увидел бредущего по двору кота. Дрозд сразу признал в животном кота, а не какую-нибудь там кошку, по его уверенной поступи и общему поведению. Кот был огромен и черен как смоль. Хвост его, однако, показался Дрозду жалким облезлым веником. Погодив немного, кот вспрыгнул на плетень и уселся там, повернувшись к Дрозду боком. Дрозд понял, что сейчас же может изловить домашнего и оттого доверчивого к людям кота, запечь на углях и съесть. Почему-то мысль эта не показалась ему чудовищной, недавняя борьба добра со злом, проистекавшая внутри него затихла. Теперь же Дрозд без колебаний намеревался осуществить задуманное, и был всецело поглощен мыслями о том, стоит ли пытаться кота приманить, или же ловить его надо скоро и бесцеремонно.
Но не успел Дрозд приступить к осуществлению замысла, как дверь халупы распахнулась и оттуда вышла согбенная годами старуха. Она осмотрелась вокруг, заставив Дрозда затаиться еще пуще и даже на время перестать дышать, и напевая под нос, направилась в сторону кота. С замирающим сердцем Дрозд услышал, о чем пела старуха.
- Чуфыр-чуфыр, - немелодично скрежетала она, - кошачий суп. Завяжи покрепче пуп. Нынче будет кошкин суп.
Бабка подошла к мирно сидевшему на плетне коту, протянула к нему костлявые свои руки и, ухватив за загривок, поволокла к себе. Кот не сопротивлялся.
Внутри Дрозда возникло сильнейшее чувство ненависти к старой ведьме. Одна мысль о том, что она собиралась сделать заставила Дрозда содрогнуться. Сейчас он уже не помнил, что минуту назад сам готовил для кота подобную участь, эти мысли покинули его полностью и безвозвратно. С каждым мгновением отвращение Дрозда к старухе, к тому, что она собиралась сделать с несчастным доверчивым животным, усиливалось. Страх, который еще недавно снедал Дрозда, улетучился, да и не мог он больше выносить творящегося на его глазах зла.
Повиснув на ветке и перебравшись на ее край, Дрозд спрыгнул во двор. Старуха от неожиданности отпустила кота, который впрочем, не бросился от нее стремглав, и, отшатнувшись в испуге, грохнулась наземь тощим своим задом. Дрозд же тем временем возвысился над ней и, вынув из ножен короткий меч, направил его острие в грудь онемевшей бабке.
- Ах ты… старая ведьма! – только и смог сказать Дрозд.
Почему-то сейчас он не до конца понимал, что именно должен делать. Знание, пришедшее к нему на дереве, ушло. Старуха была в его полной власти, она не пыталась бежать, не сопротивлялась и вообще вела себя тихо, лишь вращая расширившимися от страха зрачками. Дрозд охладел. Теперь он даже засомневался - а был ли злой умысел, готовились ли коту несчастья?
- Я не собираюсь тебя карать, - сказал Дрозд. – Но ты должна все мне рассказать. Что ты хотела только что сотворить?!
Кот был тут же, он подошел к Дрозду и обнюхал левую его ногу.
- Знахарством, знахарством я занимаюсь, - заговорила в страхе старуха. – Варю снадобья. Тем и кормлюсь. И ради зелья кота сварить хотела, что в том плохого? Кот-то волшебный. Девять жизней у него. Я каждую дюжину лет его варю с травами, а зелье продаю. Иначе б давно с голоду померла. А косточки его под папоротником закапываю. В полнолуние. Кот к следующей ночи и возвращается. Живой. А что ему будет-то, коли волшебный он. Девять жизней. И понимает все, не в обиде на меня, старую. А чего роптать-то, коли волшебный…
Бабка продолжала лопотать, а Дрозд, убрав уже меч, то смотрел на нее, то на кота, спокойно сидящего подле его ноги, то оглядывал халупу старухину, выглядящую сейчас жутко - чудилось, будто кто-то притаился в дверях - и в душе Дрозда опять что-то переворачивалось. Словно тетива, натягиваемая механизмом, укреплялась его решимость, только решимость эта направлена была в сторону, противоположную той, куда Дрозд намеревался ее пустить минутой ранее.
- Волшебный он. А мышей не ловит, - продолжала стенать старуха. - И о ноги не трется, не мурчит. Ночью под бок греть не приходит. Никакого мне проку от него, хоть и волшебный.
- Проку никакого тебе?! – вскрикнул Дрозд. Голос его прозвучал резко и сухо, как щелчок тетивы. – Значит, будет мне с него прок!
С этими словами схватил он кота в охапку и бросился бежать. А старуха дернулась было за ним, но так и осталась сидеть посреди двора, беззвучно открывая и закрывая рот и протягивая вслед за убегающим дряблую, в пигментных пятнах руку.

[Хелькэ >>>]

(давным-давно, когда люди еще не освоили всех трамвайных и троллейбусных линий, жила-была авторская редакция...)

Ниточки

Лишь когда Солнце коснулось кромки леса, Велемир остановился, чтобы съесть лепёшку и яблоко. Весь день, проведённый в погоне, он только пил на ходу воду из фляги, чтобы не замутилось сознание, не рассеялась Благодать Земли-Матушки, дающая возможность идти наравне с едущим верхами лиходеем…
Велемир пришёл в деревню Черёмушки под вечер, и лишь шагнув за тын, как почуял беду. А когда раздались крики «волхв идёт!» и навстречу ему побежал народ, чувство это подтвердилось.
Поклонившись всем, волхв попросил провести его к старосте, но могучий старик с окладистой бородой уже сам вышел навстречу и пригласил к себе.
А после трапезы растолковал дело понятно и точно… а на лавке, укрытое лоскутным одеялом, лежало перед волхвом тело старостиной внучки, обнимающее тряпичную куклу…
Совсем не похожую на те, что так ладно плясали в руках заезжего путника, остановившегося в деревне отдохнуть и перековать у кузнеца захромавшую лошадь. Ладно плясали куколки, подвешенные на ниточках к крестовинам, радостно смеялись детишки… А потом, усталые, разошлись по домам, без понуканий, и ни одна баба и не подумала – с чего бы? Да и мужики не лучше оказались …
Никто из детишек, радовавшихся куколкам, поутру не встал на ноги.
Велемир вышел в путь с третьими петухами. Мог бы и с первыми – но решил всё же дождаться. Болота поблизости, нечего нечисть дразнить попусту.
Помолившись на восходе, волхв пустился в погоню. След отыскался так быстро, что Велемир заподозрил, что лиходей нарочно его оставил – уж больно легко он ощущался…
Но пройдя по Следу всего ничего, Велемир остановился – таким омерзением от следа несло, так душу выворачивало, что волхву пришлось искать другой способ уследить за вором. И нашёл, хоть пришлось на час задержаться у родника, смешивая травы, позволяющие слышать мелодии эфира. Возмущённые мелодии, оскорбленные присутствием мерзкой волшбы.
Велемир не спешил, но шёл ходко. А когда Солнце закатилось за лес, волхв понял – если не остановится, то ночью нагонит ирода. Надобно было бы заночевать, но за это время всадник мог уехать далече... Велемир заколебался было, но тут его как молнией поразило…
Рассказывал его наставник о древних святилищах – не капищах, где приносили человеческие жертвы, а святилищах, где песнями, плясками да дарами урожая было принято тешить богов, до Христа чтимых… И проходя этими местами, указал на холм с установленным на вершине стоймя огромным серым камнем с почерневшей от молний вершиной…
Древнее святилище.
Почему лиходей туда не боится идти?..
Да потому что в ста шагах впереди старый перекрёсток.
Волхв нахмурился. Вторая дорога заброшена и много лет нехожена, но она была, и сила перекрёстка могла остаться… могла. И всадник надеется на её заступу.
Значит, быть битве.
Велемир продолжил путь.

Лихой ветер бил в лицо, не пуская на него буйные кудри, забивал ноздри запахами окрестных земель, мешая отыскать след, но высвистывал мелодию пути всадника чудом случившийся рядом бороскун*. Кому другому это «чудо» боком бы вышло, но не Забаве, красе Лазоревой Дубравы, получившей от старой Аксиньи особый дар ветров. Горный дух, ублаженный лоскутом тонкой невесомой ткани, должным образом заклятой, не только не стал чинить преград, но и помог, вытребовав себе, разумеется, тёплой крови.
Самого проезжего лиходея Забава не видела – иначе сразу бы распознала, да таким угостила – до смерти икалось бы! Ан нет, вздумалось супружнику на ярмарку в город съездить, и её саму нелёгкая понесла! Лишь описала ей плачущая матушка светловолосого красавца в белом чужеземном наряде на пегой кобыле. Скрипнув зубами, ведьма в очередной раз снизилась, придержала помело и вгляделась в проплывающий внизу кусочек петляющего тракта. Хладным порывом взметнул волосы чем-то недовольный бороскун – и следом сама Забава поняла, что на дороге стало людно, да не просто людно – волхв по дороге шёл, и век ей в кошачьей шкуре вековать, если тоже всадника не преследует.
Ведьма ещё раз втянула хищно трепетавшими ноздрями воздух, и, заложив лихой вираж, рванулась вперёд, по вольному воздуху спрямляя себе путь над петлявшей меж полями и перелесками по правую руку и болотами по левую. Несколько секунд – и помело вихрем пронеслось над делающей ещё одну петлю дорогой, и впереди… Уже не скрываемые деревьями, совсем рядом с холмом с древним святилищем…

Велемир увидел его издали – всё же белый цвет приметен. Он ехал медленно, и пегая кобыла заметно прихрамывала – видимо, честный мастер сработал ту подкову, не пожелала она держаться на копыте лошади, носящей дурного человека. Волхв прибавил шагу – заветный холм с камнем-громовиком был уже совсем недалеко, и настигнуть лиходея следовало как можно ближе к нему, дабы Небесное Пламя Перуна могло помочь в битве…
А битвы было не миновать – всадник остановил лошадь, оглянулся… Зоркий Велемир увидел, как хищно оскалился ещё молодой и красивый парень, как потянул к себе притороченную к седлу котомку и двинулся волхву навстречу…

Яростно взвыл у левого плеча жаждущий крови горный дух, и Забава ястребом ринулась вниз.
- Сбей белого с кобылы, и кровь лошадиная – твоя без остатка, а всадника - пополам… - хотела ведьма прошептать это, а не вышло – змеиным шипом сорвались эти слова с её уст. Миг – и она устремилась вниз, и бороскун рванулся следом.

Ведьму Велемир, без остатка сосредоточенный на белом всаднике, едва не упустил, заметив лишь в последний момент. Со свистом пронеслась она меж поединщиками, замерев чуть в стороне на помеле на высоте роста двух человек, а на всадника, замершего на месте в момент её появления, со злым воем обрушился холодный вихрь. В единый миг вырвав всадника из седла, он обрушил его наземь и несколько сажен проволок его по дороге, а потом выбросил на обочину как дитя надоевшую игрушку. Кобыле же пегой повезло куда как меньше – разъярённый бороскун завертел, закружил, поднял в воздух и затем со всего маху швырнул на лежащий у подножия холма камень с высеченными письменами. Брызнула кровь, на миг поднявшись вокруг малым туманным облачком – и опала. На землю, на траву, на камень…
И в этот же миг ветра не стало – горный дух удалился.
На дорогу опустилась тишина, нарушаемая стонами красавца в белом, отчаянно пытающегося подняться. Велемир пригляделся к нему – окровавленный мужчина в изодранной и грязной одежде приподнимался на руках, силясь сдвинуть ноги и встать, но те не слушались своего хозяина – как мертвые тряпки лежали в дорожной пыли.
- Обезножел, родимый? – успевшая опуститься на землю ведьма пропела эти слова нежным и ласковым голосом – но от напитавшего их яда мороз шёл по коже. – Понимаю, неприятно… Но ведь по заслугам, согласись?..
- Радуйся ведьма, радуйся… - прохрипел поверженный. – Недолго тебе торжествовать, и твоему союзничку тоже… вас свои же за союз ваш изведут!
- А правильно ли он решил, что мы заодно, волхв? - ведьма обернулась к подошедшему и сощурила глаза.
Красивые глаза, позволил себе признаться Велемир. Синие-синие, как ночное небо.
- Почему ты преследовала его? – вместо ответа задал свой вопрос волхв. – Не потому ли, что в твоей деревне после его проезда странно занемогли детишки?..
- Так и есть, волхв, – ведьма склонила голову, чёрные кудри закрыли лицо. – Я вернулась домой с ярмарки, и застала то, что застала. Как опустилась ночь, я кинулась в погоню.
- Погоня закончена – мы настигли его. – Велемир медленно подошёл к покалеченному и опустился перед ним на корточки, положив меж ним и собою свой осиновый посох.
- Ну, супостат, отвечай, что с детишками сотворил.
- Если ищешь дурака, волхв, то найди лужу и посмотрись в неё! – прохрипел светловолосый, сплёвывая кровь. – А меня тебе не пронять! Всё останется как есть, не отдам я вам их, и ты ничего не сможешь сделать! И смерти я не боюсь!
- А если делать будем мы? – звонко выкрикнула ведьма, отрываясь от потрошения седельной сумы, снятой с убитой кобылы. – Куколки-то у тебя и впрямь занятные! Да не только они… Поди сюда, волхв, погляди.
Велемир поднялся на ноги, взял в руки посох и очертил вокруг поверженного им круг, прошептав несколько слов. И не слушая проклятий, которыми его осыпал светловолосый, подошёл и присмотрелся к вывернутому на дорогу скарбу. Куклы и впрямь были хороши – истинный мастер вырезал их из дерева, раскрасил и одел. Злой мастер…
- Они сняты с ниток, волхв, - указала ведьма сперва на самих кукол, а затем на лежащие наособицу толстые пучки ниток, перевязанные сами собою, и деревянные перекрестья.
Велемир пригляделся, пытаясь понять – что же насторожило её? А затем осознал. Кукол было пять, перекрестий – десять, а пучков нитей – всего восемь. И все они были толстыми – в каждом не по десятку и не по два…
- Нити! – выдохнул Велемир, и ведьма кивнула.
- Значит, так оно и есть. Теперь надо понять, как их разрушить, чтоб эту волшбу избыть.
- Бросить в огонь было бы слишком просто… - покачал головой Велемир.
- Здесь в ста шагах перекрёсток, - несмело пробормотала ведьма, оглядываясь. – Может, там костёр запалить?
- Нет! – резко отрубил волхв – оглянувшись в тот момент, он увидел, как злобная надежда исказила лицо пленника. – Его такое порадует.
- Да?.. – протянула ведьма и оскалилась. – А вот когда он нас обоих увидел, то прямо взвился!
- Значит, вдвоём надо что-то придумать, - ведьма вцепилась в берёзовое помело, и зажмурилась. – И уничтожать надо всё разом! Точно – так и надо, чую!
Велемир присел перед предметами, и провёл над ними ладонью, мысленно молясь. Прислушался к себе…
- Нити отдельно, куклы с крестовинами – отдельно.
Ведьма присела рядом с ним, склонилась над предметами, чуть не улегшись в пыль.
- Нити твои, остальное моё.
Велемир выпрямился и поднял глаза к вершине холма, где незримый в ночной темноте, возвышался громовой камень.
- Пали свой костёр, ведьма!

Костёр на старом перекрёстке горел ярко, благо собранного по кустам хвороста хватило. Забава вытряхивала из мешочков свои колдовские травы и не отмеривая, ссыпала в бешено плюющийся искрами огонь. Где-то на холме сейчас волхв пытается влезть на камень, чтобы положить на чёрную вершину пучки нитей. Высоковато ему будет, ей было бы проще…
Додумав последнюю мысль, Забава ахнула, и, вскочив на помело, метнулась вперёд – чтобы несколько ударов сердца спустя едва не столкнуться с волхвом.
- Ступай на моё место! – они выкрикнули это хором, и оба едва не упали на месте от облегчения.
- Возьми, вот нити, святые знаки я на камне начертил! – волхв протянул связанный лентой в один пучок нити.
- Всё лежит у костра, травами я его накормила, - Забава подхватила связку и взмыла вверх.
Уже подлетая к камню, она почуяла ту свежесть, что приходит с грозой. Оглянувшись, она увидела волхва, стоящего над костром с куклами и крестовинами в руках. Он занёс руки над костром – и сама Забава потянулась к камню.

Миг – упали в огонь куклы с крестовинами, упали на вершину громового камня нити, соединявшие их. Ещё миг – и полыхнул костёр, словно в него ведро сивухи вылили, ослепив смотревшего на него, а с небес на камень пала сияющая нить молнии, и обрушился на землю раскат грома, поглотивший все звуки.
Упал спиной на землю Велемир, кубарем покатилась с холма Забава.
И тоскливо взвыл лежащий в кругу человек.

Велемир очнулся.
Колдовской костёр погас, только пепел остался от кукол и крестовин. Поднявшись на ноги, волхв поспешил к холму – но не дойдя, замер, остановившись у круга. Человек в нём был мертв, и на лице его застыл злой оскал.
- Всё, волхв… - ведьма подошла, прихрамывая и опираясь на помело. – На сегодня – всё. Нет более чар, детишки спасены. Или их души…
- Этого нет, другие наползут, и снова души наших ребятишек воровать начнут, - мрачно изрёк Велемир, глядя на тело врага.
- И тех выловим, - ведьма оскалилась и повернулась к волхву, - я всем своим весть разошлю – будем стеречь, а коли выявим супостата – расспросим, кто это всё учинил да зачем.
Волхв слабо улыбнулся и вздохнул.
- Мы тоже будем стеречь. А не выйдет – то я пойду по следу молвы людской туда, откуда он пришёл.
Ведьма посмотрела ему в глаза.
- Не надо ходить. С запада он пришёл – больше неоткуда. И не зови меня ведьмой – моё имя Забава.
Волхв встретил её взгляд.
- Моё имя – Велемир.


* Бороскун – злой дух горного ветра.

[Рапсодия >>>]

(продолжаем выпуск авторских редакций)


Лабиринт

Холод. Здесь всегда холод.
Слабый – после летней жары даже мог бы показаться освежающей прохладой. Он не хлещет по лицу лютыми пощечинами метели, не сковывает ледяной коркой смерти, но заставляет то и дело поеживаться и потихоньку проникает внутрь. Просачивается сквозь кожу, добирается до костей, до легких. До сердца.
До души.
День за часом и час за днем – я перестал отличать их друг от друга, их здесь нет, я их не помню. Я знаю, что есть солнце. Тепло. Синее небо. Знаю... но не могу представить, воскресить в мыслях. Лишь слова, написанные в памяти карандашом и почти стертые подземельем Лабиринта.
Он непрерывно играет мне мрачную симфонию забвения.
Неторопливо перебирает струны холод. Отбивают стаккато капли, пробуждая зловещие шорохи в темноте. Второй скрипкой звучит слабое, идущее из ниоткуда мерцание, но оно не в силах всерьез разогнать мрак. Почти ничего не видя, я веду рукой вдоль стены, и слизь под пальцами дуэтом с царапающими до крови каменными выступами вплетает свои визгливые ноты. Сбивая ритм, то и дело вырываются из-за поворотов тревожными аккордами волны запахов: затхлости, тления и почему-то книжной пыли.
Болезненно вздрагивает сердце, накатывает слабость, заставляя опереться о стену, а мелодия поднимается волной злого крещендо, бросается навстречу – забудь! Забудь, поверни, уйди. Тебе здесь нет места, ты лишняя нота, диссонанс!
Забудь.
Почему-то я уверен, что если бы сдался Лабиринту, тут же смог покинуть хмурые коридоры.
Не могу. Я и так почти все забыл, лишь знаю, что там, впереди, меня ждет нечто важное. Не помню, что, но пустота на его месте болезненно ноет, как пальцы давно отрезанной руки. Меня лишили чего-то, полоснув по живому, вырвав кусок, без которого нельзя продолжать просто жить.
Когда я дойду, то узнаю, кто это сделал – и горе ему! Пальцы сами сжимаются в кулак.
То, что я ищу, зовет меня. Переходы сплетаются в клубок, как змеи в спячке, хитрят, то и дело поворачивают назад – но я продвигаюсь в нужном направлении. Приближаюсь. Бываю совсем близок, и руки начинают, не повинуясь сознанию, дрожать от волнения. Но каждый раз на меня, разнося разум и волю на кирпичики, обрушивается беспамятство.
Очнувшись, я нахожу себя там, где был, а моя цель вновь далеко, будто между ней и мной за это время воздвигли еще один участок запутанных коридоров. Это случалось столько раз, что даже злость и безнадежность стали привычкой. Выцвели и превратились в труху.
Не знаю, где умещается Лабиринт. Кажется, я иду столько времени, что мог бы пересечь материк, и ни разу не возвращался назад.
Я впиваюсь ногтями в ладонь, и эта боль помогает. Ей, словно теплым пледом, я укутываюсь, укрываюсь от холодного напора симфонии подземелья. Музыка резко обрывается, и сразу же медленно, неторопливо начинает нарастать.
А я иду вперед.

Перья торопливо скрипели, то и дело ломаясь. Тут же их заменяли новыми, а старые выбрасывали, как гонец, несущий важную весть, бросает загнанную лошадь. Этот шум иногда перекрывали тихие шепотки, но тут же прерывались – заточенные перья спешили превратить в чернильные символы живой голос, слова единственного человека, который говорил вслух. Учителя.
– Это заклинание вы должны запомнить и к следующему занятию научиться произносить безупречно. Не у всех будет одинаковый результат, но это неизбежно. Он зависит от того, каковы вы сами, и от чародейского таланта. Урок окончен.
Уже выйдя в коридор, по которому в последнем задоре осени прыгали солнечные зайчики, Орилл услышал за спиной шаги. Он повернулся и увидел светлые вихры, вздернутый нос и любопытные глаза.
– Учитель! Можно спросить?
– Спрашивай, Кари, – голос был устал и бесцветен.
– А почему вы никогда не колдуете сами?
– Я не могу, – спокойно и искренне пояснил он, желая, чтоб разговор поскорей закончился.
Не потому, что причинял неудобства – просто отнимал драгоценное, как золото, время.
Лицо мальчика вытянулось, из круглого став овальным.
– Но...
– Я же говорил, многое зависит от личности и таланта.
– А... А откуда вы тогда столько знаете? Зачем?! – в голове парнишки изучение абсолютно бесполезных вещей явно не укладывалось.
– Мне некогда, Кари, – искорки слабого раздражения мелькнули в бесстрастных глазах и тут же погасли, как свеча на ветру. – До завтра.
Учитель повернулся и вышел из здания. Ветер нес сухие, ломкие листья с деревьев, бросал под ноги, но человек не обращал внимания на хруст. Ноги сами вели по знакомому маршруту.
Осень – это неважно. И то, что сегодня расшалилось сердце – тоже. Все неважно. Орилл был занят единственно необходимым делом. Идущий не должен добраться до своей цели, надо, чтоб он оказался как можно дальше! Иначе будет плохо. Очень плохо.
Уже вечереет, и надо успеть... В душе шевельнулся привычный, но острый, как укол иголкой, страх.
Он строил Лабиринт.
День за днем.
Три года.

Впереди шуршал листьями учитель. Ничего интересного не происходило. Упрямый Кари сам не знал, почему идет следом и что надеется увидеть. Наверное, что тот спрячется от всех и все-таки примется колдовать. Как тут учиться, как стать великим чародеем – а он, Кари, конечно, станет! – если только объясняют, но не показывают? Не может того быть, чтоб Орилл совсем не умел. Никак не может! Даже самого бездарного к волшебству, вон, как Арис с последней парты, можно научить хоть маленький огонек поджигать. Правда, толку никакого, кресалом проще, но можно же! А учитель не такой, он уйму всего знает... Только странный. Кажется, едва видит тебя, когда с ним говоришь. Смотрит в лицо, а мерещится – то ли вдаль глядит, то ли внутрь себя.
Чудно и страшновато.
Вот интересно, а можно к нему домой пролезть? Нет, не утащить что-то, а посмотреть! Может, узнал бы, откуда он три года назад приехал. Один-одинешенек. И никому ничего не расска...
Мысли Кари прервались, когда он увидел, как одинокая фигурка хватается за сердце, заваливается набок, падает, раскинувшись на траве сломанной куклой.
– Учитель! Учитель!

Я называл это пробуждением, потому что не знал других подходящих слов, хотя никогда не ощущал потребности во сне или еде. Сознание вернулось мгновенно, как всегда. И, как всегда, Лабиринт сразу бросил на меня в атаку такты своей вечной мелодии.
Лишь одно было не как всегда. Я понял, что моя цель гораздо ближе, чем обычно после пробуждения. Что-то похожее на возбуждение и предвкушение – чувства давно и прочно забытые – посетили мою душу. Посетили и ушли. Испугались, забились в дальний угол.
Я встал и побрел вперед – упрямо и отрешенно.
Лабиринт неистовствовал, как зверь, защищающий свою нору. Его симфония гремела барабанным боем – глухо рокотали вздрагивающие стены, то и дело от свода отрывались камни, от которых я чудом уворачивался. А когда воображаемые барабаны не выдерживали, отчаянно взвизгивали расстроенные арфы и накатывали волны невыносимой вони. То и дело скрежет из темных тоннелей раздирал уши. И лишь вторая скрипка тусклого мерцания пыталась дарить надежду.
Я шел, стиснув зубы, через силу. Пригибаясь, будто навстречу урагану.
Какой-то длинный, гибкий корень – откуда, раньше не было корней?! – обвил мои ноги и медленно потащил во мрак, откуда раздавались чавкающие звуки. Я извивался, тщетно и отчаянно бился в его бесчувственных объятиях, с ослиным упрямством отказываясь признавать поражение, но пальцы не могли разорвать хватку. Тогда я принялся грызть дерево. Во рту смешались смолистый привкус щепок и пряный – собственной крови.
Чавкающие звуки приближались, я дернулся, как припадочный. Внезапно под напором рук и зубов корень сломался, я вскочил, поспешно свернул за поворот...
И разом, внезапно...
Обрушилась тишина. Неожиданная, непривычная, как будто вдруг бессильно обвисли руки дирижера, и недоумевающие музыканты оборвали игру.
Симфония Лабиринта смолкла, и от беззвучия зазвенело в ушах.
Никто не гнался за мной. Сами вспыхнули три свечи в витом канделябре. Я находился в крохотной комнатке, где едва мог разделить место с высоким столиком-конторкой, на котором стояли канделябр и зеркало, и лежала ветхая, потрепанная записная книжка.
Это была она.
Руки затряслись, словно холод подземелья стократ усилился, когда я открывал ее. Строгие очертания букв, мелкий наклонный почерк. Мой почерк. Странно, я вдруг вспомнил, что никогда не писал этих слов. Этих... слов...
Строчки казались живыми, они ударили в меня волной, рождающейся в океане, что сметает на своем пути целые города, вылизывая берег...

В детстве Неаррин остался бездомным и одиноким так рано, что даже забыл, где появился на свет и кто были его родители. Он ходил от города к городу, от села к селу злым волчонком, что готов, не рассуждая, впиться зубами как в бьющую, так и в кормящую руку. Обычно такие либо умирают в детстве, либо становятся ворами и разбойниками... и тоже долго не живут.
Нежданное счастье имело облик странствующего волшебника, который разглядел в бродяжке незаурядные задатки и взял к себе. Около полугода ему потребовалось, чтобы добиться доверия мальчишки, а потом сила того принялась расти, как на дрожжах.
Неаррин стал великим чародеем. И даже счастливым, что бывает куда реже, и не только среди владеющих заклинаниями. На пороге дома его встречала жена – смешливая хозяйственная синеглазка; ее блины славились на всю улицу. Подрастала дочь, которую обычно в семье звали не по имени, а по прозвищу – Попрыгушкой.
Потом пришла странная чума, и даже великий чародей оказался бессилен...
И снова остался один.
И тогда, обезумевший от животной боли в душе, он решился на небывалое заклинание. Забыть о потере! Навсегда. И, украв у самого себя живую, кричащую, тяжко больную память, воздвиг в своем сознании Лабиринт, спрятав ее внутри.
Бесследно, как в воду канул, исчез в одном городе чародей Неаррин и появился в другом учитель Орилл. Вот только радости это не принесло.
По ночам был я. Я – цепляющийся за жизнь Неаррина, за личность, за прошлое. Повзрослевший мальчишка-волчонок. Днями у Орилла, не ведающего, что именно он защищает, но знавшего, что это нужно охранять, едва хватало сил воздвигать передо мной – собой! – все новые и новые преграды. А другие заклинания, ранее, он помнил это, послушные – отказались подчиняться, лишь насмехались, уносясь вдаль гонимой ветром паутинкой, пеплом, бессильными обрывками слов.
В волшебстве многое зависит от личности – это говорил еще учитель Неаррина. Плетение чар – одно из высших ее проявлений. Оно подобно танцу, требующему гармонии тела, чтобы он стал не просто забавой, а именно Танцем.
Овощ, который разрезали на части – уже не овощ, и не сможет расти. Дерево, расколотое молнией, сохнет. Человек, потерявший конечность, калека. Если кто-то добровольно отрезал себе ногу – некого винить, что он не может танцевать, как прежде.
Я посмотрел в зеркало и увидел себя – и не себя. Измученного, осунувшегося Орилла. И прижался лицом к стеклу, ощущая, что больше нет меня и его. Река, разрезанная на рукава ножами островов, вновь сливается за ними в единое целое.

Дома у учителя ничего интересного не было. Жилье как жилье. Сам Кари Орилла, конечно, не дотащил бы, но добрые люди помогли, из тех, кто знал, где он живет. Всю ночь мальчишка у постели и просидел. Не бросать же! А тот все метался, стонал да шептал что-то... Ни слова не разобрать, но лицо было... страшное. Такое он, Кари, только у покойников видел, когда на похоронах был.
Тени в углах комнаты шевелились от заката до восхода, складываясь во что-то неведомое, жуткое – будто понимали учителя, будто к ним он и обращался. Под утро, когда солнечный луч разогнал их, сделав серыми, знакомыми и совсем нестрашными, мужчина поднял веки.
Кари подскочил, словно отброшенный. Это не были бесстрастные, похожие на задернутые плотными шторами окна, глаза Орилла.
Отец рассказывал, бывают вулканы, что еще не начали извергаться: черная пропасть невесть какой глубины, а далеко внизу – яростный отсвет огненной реки. Горячая лава обжигает молча сносящие нестерпимую боль корни горы... Вот такие были эти глаза.
Улыбка еле сложилась на губах – словно кто-то пытался согнуть каменный лук. Голос был тих, но тверд.
– А, Кари... Как ты здесь оказался? Хотя – сейчас неважно. Показать настоящее чародейство?

[Рапсодия >>>]

("Ночью, торопливыми шагами..." (с) Приветствуем еще одну авторскую редакцию!)


Раттенфенгер

- Нет, - сказал водитель, - извините, но прямо сейчас – это никак не возможно. Пока я тут разберусь, что к чему, хоть час да пройдет.
Панна Каминская в тревоге закусила губу. За час дети успеют проголодаться, заскучать, расхныкаться и испортить себе (и ей тоже, конечно) во всем остальном прекрасный день.
Пожалуй, единственный прекрасный день из всей поездки по Германии. Каждый из предыдущих был подпорчен какой-нибудь мелочью, а то и кое-чем посерьезнее. Вот три дня назад у Катажины Кравчик так разболелся живот, что пришлось искать доктора, но, слава Богу, обошлось – съела что-то не то, как учительница и думала. Еще была история с Анджеем, убежавшим из гостиницы, но нашли его быстро – и отчитали так, что до сих пор ходил тише воды ниже травы.
И вот сегодня, ровно до этого момента, все шло идеально. Никого не тошнило в автобусе, никто не жаловался, что хочет к маме (две мамы и один папа все-таки поехали с экскурсией, пожертвовав несколькими рабочими днями, но целых двадцать пять родителей автобус бы не вместил). Все собрались вовремя, даже рассеянная Фелиция не вспомнила в последнюю минуту, что любимый плюшевый мишка остался на подоконнике в номере.
А тут мотор возьми и заглохни, на полпути к Ганноверу. И перспектива как-то развлекать детей (и успокаивать родителей) все это время, пока водитель будет копаться во внутренностях машины, не очень-то радовала панну Каминскую.
Мирослава Каминская, вопреки первому впечатлению, любила детей. Вернее, она любила учить детей, наставлять и воспитывать, и никогда не мучилась сознанием того, что эти дети, может быть, растут как-то неправильно и нужно совсем по-другому. Своих у нее не было, - да и не хотелось, глядя на некоторых особенно шумных ребят вроде Генриха Вуйцека, - а за чужих беспокоиться можно было не так сильно. То есть ровно столько, сколько требуется от учительницы.
- Мы что, дальше не поедем? – послышался встревоженный голосок Кристи.
- Поедем, непременно поедем, - успокоила ее панна Каминская и снова повернулась к водителю, грозно сверкнув стеклами очков. – Значит, через час?
- Не раньше, - буркнул шофер. – Да что вы беспокоитесь, панночка, возьмите детей, пройдитесь по улицам. Городок-то славный, хоть и небольшой.
Двое родительниц восприняли это предложение с воодушевлением, папа Катажины никак не отреагировал, но он вообще всегда был какой-то вялый и молчаливый. Дети тоже обрадовались (наверняка уже устали сидеть на одном и том же месте и смотреть в пыльные окна).
- А что это за место? – поинтересовалась Мирослава, легонько подталкивая в спину последнего выходящего из автобуса мальчишку.
Водитель посмотрел на нее с некоторой долей пренебрежения. Хороша, мол, учительница.
- Гаммельн, панночка, - ответил он. – Почаще бы карту смотрели, а то все по музеям да по музеям…

На шофера панна Каминская даже чуточку обиделась. Она, в конце концов, педагог, и знает ровно столько, сколько нужно – что после Дуйсбурга в программе идет сразу Ганновер. И что в Ганновере их будет ждать экскурсовод. Здесь же их, разумеется, никто не ждал, и маленький Гаммельн они бы проехали минут за тридцать, даже не запомнив бы его улиц.
Ничего, теперь-то запомнят. Мамочки окружили колонну детей с двух сторон, скучный папа Катажины Кравчик плелся сзади, а Мирослава шагала впереди, поминутно оглядываясь.
- Держимся за руки! – строго сказала она ребятам. – Гуляем по улице и не расходимся далеко. Никто не бегает, особенно Анджей…
- Смотрите, какие тут дома! Прямо как кукольные! – радостно воскликнула Фелиция, вертя головой по сторонам. Остальные девочки тоже восторгались, а мальчики больше смотрели на проезжающие мимо автомобили и спорили, какой круче.
(Машины как машины, подумала панна Каминская, польские ничуть не хуже.)
Однако скоро кукольные домики наскучили и девочкам.
- Панна Каминская, - пискнула вдруг рыжеволосая Анна. – А мы так и будем идти прямо?
- Да. Чтобы не заблудиться, - кивнула Мирослава. – У нас впереди еще сорок минут, мы полгорода успеем пройти. А когда вернемся, автобус будет готов – правда, здорово?
- Ничего не здорово, - надулась вредная Анна. – А давайте свернем? Смотрите, вон там вроде площадь… ну пожалуйста, панна Каминская!
Началось, со вздохом подумала Мирослава. Дети дружно захныкали, всем сразу захотелось на площадь. Мамы решили поддержать своих чад, и даже молчаливый пан Кравчик пробормотал что-то вроде: «Пойдемте, пожалуй». Оказалось, кстати, что он заикается.
- Ладно, так и быть, - вздохнула панна Каминская. – Погуляете на площади. Но оттуда потом сразу пойдем обратно!

Площадь Мирославе даже понравилась, было в ней очарование старого города, который только потом оброс панельными домами, пусть и невысокими, и электрическими фонарями самого современного вида, которые затянули проводами полнеба. А здесь – каменная кладка, здания, от которых так и веяло стариной – тринадцатым-четырнадцатым веком (реконструировали, должно быть, не раз), – в том числе мрачного вида ратуша… и несколько не очень примечательных памятников, на которые Анджей и его приятели, тем не менее, не упустили шанса забраться.
На случай, если совсем расшалятся, панна Каминская отправила одну из мам приглядывать персонально за этими тремя, а сама пошла к ратуше, у которой почему-то столпилась большая часть остальных детей.
- Что такое? – привычно строго спросила Каминская.
Преподаватель, в ее понимании, всегда должен был говорить строгим голосом, даже если за что-то хвалит ученика. Это помогает почувствовать авторитет.
- Во-он там, - Витольд, белокурый мальчик совершенно ангельского вида, но не в меру любопытный, указал на табличку, висевшую где-то на уровне второго этажа. Табличка была гранитная, с выбитыми на ней светло-серыми готическими буквами. На немецком, конечно – поэтому многие дети озадачились. – Панна Каминская, что там написано?
Прищурившись (не пора ли сменить очки?), Мирослава прочитала:
- «В тысяча двести восемьдесят четвертом году, двадцать шестого июня» - ну, это и так понятно. А это что у нас? «Волшебник Раттенфенгер заманил»… нет, «выманил из Гаммельна с помощью своей дудки»…
- Фрау, фрау! Что же вы делаете? – послышался сзади мягкий баритон. Каминская обернулась. Немецкий господин в широкополой шляпе, коричневом плаще, сюртуке и очень грязных ботинках спешил к ним, немного прихрамывая на левую ногу. – Ваш перевод так и пестрит неточностями!
- Знаете польский? – удивилась Мирослава.
Немец хохотнул.
- Разумеется, - лицо у него в ближайшем рассмотрении оказалось приятное, хоть и несколько суховатое. Зеленые глаза поблескивали задорно и весело, сбавляя возраст лет этак на десять. Так что выглядел он на тридцать-тридцать пять и панне Каминской очень понравился, несмотря на его грубое замечание. Да и детей заинтересовал, вон как глядят. – Слушайте-ка, ребятки: «В году тысяча восемьсот двадцать четвертом, двадцать шестого июня чародей-крысолов выманил из Гаммельна звуками своей флейты сто тридцать детей, и все они до единого погибли в глубине земли», - немец обвел детей взглядом. – Потрясающе, правда? – Затем он повернулся к Мирославе. – Раттенфенгер – это, фрау… то есть пани, вовсе даже и Крысолов, а не какое-то диковинное имя, как вы решили.
- Панна, а не пани, - поправила Каминская. – Ладно, спасибо вам за уточнение. Дети, а теперь…
- Дяденька! – Анджей, невесть откуда взявшийся в толпе, к ужасу учительницы дернул незнакомца за рукав. – А что за Крысолов-то?
«Дяденька» хлопнул себя по лбу ладонью и закатил глаза.
- Панна, так ваши детишки, приехав в Гаммельн, даже не знают той единственной вещи, из-за которой этот городок стал знаменитым? Какой, прошу прощения, кошмар…
- Нет, нет! – закричал кто-то. – Я знаю сказку!
- И я! И я тоже! – подхватили другие голоса.
Незнакомец вдруг присел на корточки, снял шляпу (волосы его, непозволительно длинные для мужчины, рассыпались по плечам) и положил себе на колено.
- А ну-ка ты, девочка, - он с улыбкой кивнул Фелиции, - расскажи мне, что ты знаешь про Крысолова.
- Ну, сначала он был хороший, - девочка вцепилась руками в подол, стараясь не сбиться, не отвлечься и ничего не перепутать. – И у него была волшебная дудочка. Он бродил по свету, и пришел однажды в город Гаммельн, а там тогда было очень много крыс, просто ужас как много! И бургомистр объявил, что тот, кто избавит город от крыс, получит столько золота, сколько сможет унести. И Крысолов тогда сказал, что он всем поможет, и стал играть на своей дудочке. Он заколдовал крыс своей музыкой, и они пошли за ним, и так и шли, пока не пришли к реке… а Крысолов все играл им, и они пошли прямо в воду и все потонули, - радостно закончила свою незамысловатую историю Фелиция.
- Молодец, - одобрительно кивнул немец. – А дальше?
- А дальше вроде он пришел за своим золотом, но бургомистр посмеялся над ним, и сказал, что ничего не даст. Тогда Крысолов снова взял свою дудочку и заиграл. И все дети города ушли за ним… ну, куда-то.
Мужчина снисходительно улыбнулся.
- А знаешь, куда?
- Куда?
Глаза у всех детишек нехорошо загорелись. Мирослава нетерпеливо глянула на часы – хорошо бы уже возвращаться.
- Вы извините нас, но… - начала было панна Каминская, но незнакомец довольно невежливо оборвал ее на полуслове.
- Хотите услышать остальную часть сказки? – спросил он, подмигивая детям.
- Да! Хотим! Конечно, хотим! – Мирославе только и оставалось вздохнуть.
- Вот видите, дети хотят. Слушайте. Однажды, много лет спустя, в город Гаммельн пришел нищий слепой старик. Он зашел в трактир, заказал кружку теплого вина с пряностями и сел у очага. И кто-то из местных попросил: «Расскажи нам, старик, какую-нибудь историю – ты, верно, побывал во многих краях и слыхал о таком, чего нам и вовек не увидеть».
Голос его лился, словно дивная мелодия, и в нем звучало потрескивание поленьев в очаге, стук глиняных кружек о деревянные столы, и даже аромат пряного вина панна Каминская будто почувствовала наяву.
- … и тот начал рассказывать. «Однажды я шел по лесу, и слышал только пение птиц, шорох листьев под ногами и свист ветра, гуляющего в кронах деревьев. И вдруг в эти звуки вплелось пение серебряных колокольчиков, и чем дальше я шел, тем громче они звенели. Не более чем через час я подошел к городу. У врат его не было стражи, никто не остановил меня. Идя по улицам, я прислушивался к каждому звуку, и слышал вокруг себя только молодые голоса, только легкие, быстрые шаги, словно город был населен только юношами и девушками. В первом же доме, куда я постучал, я нашел приют. И хозяин этого дома поведал мне странную историю – будто бы, когда все здешние жители были детьми, их увел из родного города человек, игравший на флейте. Наверное, это был сам дьявол, потому что он завел их прямо в глубину высокой горы. Но губить детей он не стал, и те прошли сквозь гору и очутились в пустынном, безлюдном месте. Там они решили построить город, и камни сами у них складывались в дома и башни, будто чьи-то невидимые руки им помогали…» И когда нищий закончил рассказ, он услышал старческие вздохи, стоны и глухой кашель. Тогда понял странник, что вокруг него одни старики. И те стали спрашивать, где же этот чудесный город, как его найти. Но что мог сказать им слепой бродяга? Разумеется, ничего… Красивая сказка, не так ли?
- Красивая, - решительно ответила панна Каминская, - спасибо вам большое. Но нам уже пора, автобус ждет.
Дети, лица которых только что горели восторгом, теперь выглядели разочарованными. Да и мамочки, вместе с наконец-то оживившимся паном Кравчиком, казались расстроенными. И немец, кажется, тоже.
- Жаль, - промолвил он. - О Крысолове можно долго рассказывать…
«Ох уж эти жители Гаммельна», подумала Мирослава, отвернувшись и лихорадочно пересчитывая детей – не потерялся ли кто. «Не запиши братья Гримм эту сказку, никто бы и знать не знал про этот скучный серый городок».
Мужчина тронул ее за плечо, панна Каминская удивленно обернулась.
- А кто вам сказал, - тихо спросил он, - что это сказка?
Разве она сказала это вслух? Сердце забилось вдруг часто-часто.
- Не бойтесь, - улыбнулся незнакомец, извлекая из-под полы плаща серебряную флейту. – Давайте лучше я вам сыграю.

[Рапсодия >>>]

(очередная и очень авторская)


Побочный эффект.

-Все назад! Отступаем!
-НАЗАД!!! - раздалось с левого фланга. Кто-то попытался крикнуть справа, но возглас прервала огненная стена, пронесшаяся по земле, никого не оставляя в живых. Четверть армии была уничтожена буквально за считанные мгновения, оставшиеся же бросали свои мечи и щиты, бежали назад, в надежде что их не постигнет участь сожжённых людей.
Вторая стена огня зацепила меньшее число людей, но предсмертные крики были настолько же громки. Никакое защитное волшебство не могло спасти от этого огня, вырвавшегося из самого пекла ада. Любой магический барьера тут же исчезал под напором Тёмной стихии. Наконец, чародеи, поняли всю свою беспомощность и устремились вслед некогда великому, а ныне малочисленному, убегающему воинству. Эта битва была проиграна. Опять.

Военачальник приблизился к Тёмному Лорду.
-Мой господин, войско Лоритерии бежало, потеряв почти всех людей. Путь к Вековым Вратам открыт.
-Отлично, командир. Отлично, - прошипел Лорд в ответ, осматривая поле боя. Хотя самого боя и не было, никто не может устоять против магии Тёмного. Никто и ничто.

Согласно легенде, Вековые Врата преграждали путь в Тёмные Горы — источник всех бед и всего зла в этом мире, как считали простолюдины. В далёкие времена люди сумели обмануть силы Тьмы, поместив Камень Бессмертия внутрь этих гор. Слуги Тьмы таки обезумели, что перестали обращать внимание на людей и начали грызться между собой, в надежде, что они будут первыми и единственными, кто завладеет этим Камнем. Наконец, остался только один — Варлор, демон Ада. Добравшись со своей армией до Камня, он получил то, что хотел — бессмертие. Но люди запечатали вход в эти горы чарами, сильнее которых ничего не было ни до, ни после. Это была магия крови и многие великие маги отдали свои жизни, что бы создать Вековые Врата — преграду, которую никто не смог бы преодолеть. Бессмертный Варлор остался навеки в своей горной темнице, проклиная людей. Но даже его проклятия не могли пройти сквозь Врата. Что не мешало большинству людей думать, что именно из-за Варлора нет урожая и появляются болезни.

Жизнь процветала. Случались, конечно, войны, но вскоре было принято решение объединить всё человечество в одно государство, править которым доверили пяти Старейшинам. Новообразованное государство было разбито на провинции, управлять которыми назначили наместников. Многие забыли про те Тёмные времена, лишь ходили легенды про Тёмные Горы. Забыли и про месторасположение Врат.

Нут'Нархас был особенным учеником академии волшебства. Он единственный не раздумывал, какую стихию приручить, огонь буквально был частицей его самого. Что бы он не делал, стихия ему беспрекословно подчинялась. Ему даже не требовался источник огня, что бы вызвать стихию. На это были способны только величайшие маги, которые когда-то погибли, создавая Вековые Врата. Во всём остальном, Нут'Нархас был обычным мальчишкой, а вся академия гордилась его необычной восприимчивостью к магии огня.
Однажды, ученики академии решили устроить небольшое волшебное состязание, вроде тех, что устраивает деревенская ребятня. Только вместо палок использовались слабенькие заклинания, способные разве что на небольшой синяк или шишку на голове. Ученики поделились на две команды и начали весело швыряться друг в другу простенькими заклинаниями различных стихий. Один из наставников был отцом одного из учеников, дравшихся против команды Нута. Он решил помочь своему сыну, дабы, увидев способности мальчика, остальные наставники начали бы его учить более углублённо. Прошедшие же углублённое обучение магии могли претендовать на место наставника академии или даже на должность наместника.
Нут'Нархас, заметил, как наставник отталкивает заклятия от своего сына, а его атаки всегда достигают цели. Разозлившись, Нут послал заклятие в сторону наставника. Оно оказалось более сильным, чем Нут предполагал и наставник оказался серьёзно ранен.
За этот проступок, Нут был с позором отчислен из академии, теперь его ждало безрадостная жизнь недоучки-волшебника. Но неожиданно для себя, Нут понял, что он уже всё знает о волшебстве. Со времён того состязания силы его выросли. Он решил пойти к ведьме. Ведьмы считались сомнительной альтернативой академии волшебства, потому что их магия в основном была не магией, а просто обычными фокусами и трюками. Хотя, считалось, что некоторые всё-таки умеют предсказывать судьбу и видеть будущее. Или накладывать проклятия.

Войдя в дом ведьмы, та посмотрела на него и тут же с ужасом вскрикнула:
-Убирайся отсюда, вор!
Нуту не нужны были неприятности, тем более сейчас и он тут же выбежал из её дома.
Сначала он думал, что ведьма просто была не в себе, но неожиданно до него дошли слухи, что у того наставника, на которого Нут напал, пропали все магические силы. Нархасу пришло озарение, он умеет похищать чужую силу, чужую способность к магии.
Поняв, какой безграничной силой он обладает, Нут начал нападать на магов. Сначала на слабых, потом на более сильных. Его сила росла не по дням, а по часам. Вскоре никто не мог уже в одиночку остановить его и на него была объявлена охота. Целой академии Нут всё ещё не мог противостоять и он ушёл на север, подальше от магов академии. Через несколько лет он вернулся с огромной армией, уничтожая всё на своём пути. Его стали называть Тёмным Лордом. У Нут'Нархаса было всё, что он хотел, корме одного — бессмертия. Понимая, что, похищая силу у других магов, он все-равно когда-нибудь умрёт, Тёмный Лорд решил найти Камень Бессмертия. Но сначала, предстояло найти Вековые Врата. Прошло время и Нут'Нархас нашёл древнюю карту, которая показывала путь к Вратам. Варлор, владелец Камня Бессмертия мало заботил Тёмного Лорда, ведь он мог одним мановением руки отнять всю магическую силу у демона. А без неё демон становился абсолютно беспомощным.
Судя по карте и тем обрывкам древних книг, Врата закрывали все Тёмные Горы, поэтому более слабых мест искать не имело смысла. А значит, ближайший путь лежал через провинцию Лоритерия.


-Он идёт за Камнем Бессмертия.
-Я знаю.
-Тогда он станет непобедимым!
-А что, сейчас его разве можно победить?
-Но...
Орсон поднял руку, показывая, что его собеседнику пора замолчать. Он сам понимал, что ситуация почти безнадёжна, спасения ждать неоткуда и нет силы, которая могла бы победить Тёмного Лорда. Даже он, Орсон, самый сильный маг Астрала не мог ничего сделать. Но ведь Тёмный Лорд пока ещё не бессмертен, должен же быть способ его остановить. Надо было сделать, когда была возможность, когда Враг только набирал силы. Когда он только бежал на север.

Орсон оглядел комнату, как бы в поисках того, что могло быть использовано против Врага. На стенах висели сабли и мечи, магический посох стоял в углу, астральный артефакт левитировал в стеклянном аквариуме. Никаких идей, ничего нет.
-Я хочу прочесть запись разговора с бывшим наставником Роландом. Он ведь был записан?
-Разумеется. Всё-таки нестандартный случай. Сейчас схожу в библиотеку.
Бывший наставник Роланд был первой жертвой Тёмного Лорда. Он говорил про странные ощущения, которые испытал при атаке Врага. Это была не просто обжигающая боль, а что-то ещё. Может быть, если понять, как работает это заклятие можно будет победить Врага? Многие маги занимались этим, но даже не могли назвать стихию, к которой принадлежало это заклинание.
Уже стемнело, когда Орсон отложил записи. Он перечитал их раз пять, но так и не нашёл за что ухватиться. Бывший наставник Роланд, конечно, поступил нечестно, помогая своему сыну, но такого он всё-таки не заслужил. Потерять магу способность колдовать сродни потере зрения и слуха у простого человека. А знать, что кто-то управляет твоей силой и вовсе может уничтожить разум мага.
Орсон устало посмотрел на записи. Свечи почти догорели, буквы становились почти неразличимыми. Орсон протянул руку и пальцами затушил огонь, не почувствовав никакого жжения. Таким образом он затушил почти все свечи, кроме одной. Занеся руку, он хотел было загасить и её, но тут резко убрал руку, прошептал заклинание и все свечи разом снова зажглись. Орсон подбежал к своему столу и начал вглядываться в записи.
«Вот оно!» - подумал Орсон.

-Вы уверены, что вы знаете, что делаете?
-Нет, но попытаться стоит.
Орсон с небольшим отрядом воинов стоял на мосте, раскинувшемся над огромной пропастью. Эта дорога вела к Тёмным Горам и по ней скоро должен был пройти Враг со своей армией.
-А если у вас всё получится, что мы будем делать с армией Врага? У нас не хватит сил их победить! - капитану отряда пришлось кричать из-за сильного ветра, заглушавшего любые другие звуки.
-Если я смогу победить Врага, я смогу победить и его армию!
-Удачи вам, милорд!
-Я на неё надеюсь, - прошептал Орсон, глядя вслед уходившему отряду. Остался только он, ветер и надвигающийся легион Тёмного Лорда.
Даже ветер не мог заглушить шаги тысяч воинов, марширующих в сторону Орсона. Земля содрогалсь, на миг показалось, что даже каменный мост начал расшатываться и дрожать. Наконец, из-за холмов появились первые воины, затем следующие и следующие. Они надвигались на Орсона, как-будто не замечая его на мосту. Но тут раздалась команда «Стоять!» и войско послушно остановилось как вкопанные. Ветер стих, и несколько мгновений прошло в безмолвие и тишине, пока воины не начали расступаться и вперёд вышел сам Тёмный Лорд.
-Я знаю, кто ты — прошипел он, - твоя сила послужит отличным добавлением в мою коллекцию, - враг улыбнулся, но от его улыбки веяло холодом и смертью.
-Так забери её, если сможешь! - крикнул Орсон и начал шептать заклинание. Тёмный Лорд же просто вытянул руку вперёд. Его улыбка стала ещё шире, он жал пальцы в кулак, притянул руку к себе и...упал.
Упал и Орсон. Потеряв повелителя, армия стояла без малейшего движения с ужасом смотря на два мёртвых тела.
-Ваш повелитель мёртв, а вы — окружены. Сложите оружие и возвращайтесь туда, откуда пришли! - раздался крик, и из-за холмов начала появляться армия людей.

-Итак, Орсон просил вас нам всё рассказать. Слушаем, - сказал один из Старейшин.
-Слушаюсь, Старейшина. Орсон изучал запись разговора с первой жертвой Врага. Дело в том, что бывший наставник Роланд был довольно сильным магом. И отразить заклинание Нут'Нархаса он бы смог с лёгкостью. Почему же он этого не сделал? Потому что у заклинания, похищающего магическою силу есть один побочный эффект — он похищает также и последнее заклинание. То есть, Роланд, как сильный маг, сам того не подозревая успел произнести отражающее заклинание Заклятие, передающая волшебную силу не смогло отразиться. А огненное заклятие мгновенно полетело обратно в Нархаса, но от него тоже отразилось, потому что и на Нархаса подействовало отражающее заклинание. Усиленное двойным отражением заклятие полетело обратно в Роланда и тот уже ничего не мог сделать, потому что магических сил у него уже не было. Поэтому у Роланда было столь сильное ранение.
Орсон же наложил сам на себя заклятие смерти. Похищая силы Орсона, Враг, сам того не зная, похитил и заклятие смерти, которое и подействовало на него.
-Как всё оказалось просто... А что же с армией Тёмного Лорда?
-Оставшись без своего повелителя они без боя сложили оружие. Мы победили.
Старейшина кивнул:
-Да. Победили. Будем надеяться, что поймём суть этого заклинания прежде чем появиться новый Враг.



Сообщение отредактировал Рапсодия - 30-09-2009, 19:04

[Рапсодия >>>]

(Да здравствует наша редакция - сама авторская редакция в мире!)


Сейчас и здесь…

- Ты не понимаешь, да?!
Он не понимает. Молодой поджарый, он мечется по комнате, попирая мрамор пружинистыми шагами молодости полной буйной хмельной силы. Молодости ничего не боящейся.
Он мечется по зале, сжимая и разжимая кулаки, и отсветы колесницы великого Гелиоса липнут к его бронзовой от загара коже, делая её теплее и мягче.
Под кожей бугрятся мышцы, плавно перекатываясь морскими валами. И от того отсветы похожи на чаек качающихся на этих валах.
- Ты не слышишь меня, да?!
Конечно не слышит. Что он может слышать – щенок вскормленный медведицей. Он обрывает тканую паутину занавесок, не заботясь о приличиях - гостю позволено многое, и полной грудью вдыхает. Точно зачёрпывает пастушеским бурдюком воду из ледяного ключа. И вот эту пастушью сущность из него не выбить, будь он трижды царевичем.
- Ты ведь не думаешь о последствиях, да?!
Конечно не думает. Какая политика может быть интересна этому, почти фавну. Молодое вино, молоко, мёд напитанный ласковой сладостью александрийской горы, смоквы и дикий виноград. Боги, Боги! За что караете не глупостью даже, не невежеством, а именно наивной мудростью волосатых пастухов.
Какая политика - радость ветхого мысленного сладострастия – последний удел седобородых мудрецов. Молодости свойственна беспечность и отсутствие сомнений. И мужчина возжелавший женщину, не должен думать о том, что будет после.
- Ты не видишь, да?!
Конечно не видит. А что он вообще видел?! Трёх прекрасных богинь?! Одно золотое яблоко?!
Что он знает о любви женщин – дикий красавец обласканный Эноной. И только ей. Стоит ли удивляться, что он оступился там же, где сотни иных более могучих и умудрённых мужей, уже брались за мечи.
И то, что было призом в споре, обретая черты, наливаясь жизнью, завлекая и маня красотой - не в силу женского коварства, а лишь в силу естественности кокетства и избалованности жадным мужскими взглядами, стало частью его. Не бледной тенью, но нежностью кожи, томностью ответного взгляда, жаром молодых тел, потом разделённого ложа любви. Женским сладостно-побеждённым стоном и мужским победным рыком в ночи.
- Ты не осознаёшь, да?!
Конечно не осознаёт. Что ему осознавать, когда рядом в простом, но на ней кажущемся драгоценнотканным, гиматионе, стоит она. Прекрасна. Мятежно счастливая. Предательски несчастная. Величаво испуганная.
И потому, что толку в разговорах. Красавец корабль напряжённый и могучий, как молодой олень в беге…. Кипенно белые крылья парусов… пеннокудрявые волны ласкающие борта…
…и мечется по улицам города натыкаясь на глухую стену насмешек женщина в чёрном. Кенотаф своего дара.
…и мечется по залам своего дворца, опрокидывая дорогую мебель из ливанского кедра и медные зеркала – ей, всё ей в подарок - озверевший муж. Недавно ещё завитая и умащенная маслами и благовониями борода растрёпана, а в глазах плещется буйная злоба, подогретая огнём не разбавленного багряного вина.
…и кажется в качке корабля, что мечется же вверх-вниз чернеющая полоска земли оставляемая за кормой.

[Рапсодия >>>]

(последний день Граней: осыпаются авторские редакции!)

Гипсовый бог

Жил-был мальчик. И звали его Петей. Ну, то есть, конечно, не все. Но родители звали. И бабушка звала. Хотя еще звала Петечка или внучок. А старший брат только Петькой. Но то было в семье, а сказка не о том.
Так вот.
И жил этот мальчик ни много ни мало, а целых одиннадцать лет. Ага, уже не просто в школу ходил – в пятый класс перейти успел. Перейти-то перешел, а кто его спрашивал, а? Никто не спросил. И все-то там Пете сложнее стало. И предметов ой как много. А задают и того больше. И спрашивают, и спрашивают. Раньше что? В час дома, в три уже гуляешь. А тут только до трех-четырех в школе сиди, да до семи уроки делай. И то, если по-быстрому. А жить когда? Петя так и спрашивал сперва. И маму спрашивал. И бабушку. Те сказали:
– Ну, учиться же надо, Петечка. А то вырастешь неучем. А неучи никому не нужны.
А брат так и вовсе намекнул, что надает подзатыльников за каждую двойку, хотя его мнения не спросили. Сам подслушал. Ишь, подзатыльников! Хорошо ему. Легко. Он – студент! А у Петьки и физика, и алгебра, и эта… геометрия. А уж о химии он и думать боялся. Хотя и не было ее пока, но от старших ребят такого наслышишься на переменках…
Хорошо хоть еще физкультуру не отменили. Одна радость от школы у Пети была. Ага, вот именно, что была. Вчера на занятии ногу подвернул. Да так сильно, что даже гипс наложили. Врач сказал неделю лежать, а физкультурой так и вовсе месяц не заниматься. Ну, то есть, руками помахать можно будет потом, а чтоб бегать да прыгать, и уж тем более в футбол – ни-ни. А послезавтра у них игра. Шутка ли сказать - полуфинал с параллельным классом! Да Петя, если хотите знать, все лето готовился: спортом занимался. В команде себя сразу молодцом показал. Ух, как он лихо голы забивал. Три гола. В разных играх, правда. А теперь что? Без него? Лежит Петька, ревет. Ага, жалко пропускать. Бабушка переживает: не болит ли ноженька? Болит, но себя целиком еще жальче. Хорошо хоть брат дразниться перестал. Даже пообещал, что на мотоцикле прокатит разок, если Петька реветь перестанет: не пропадет без него команда, мол. Как же – не пропадет. Но реветь Петя перестал. На мотоцикле оно прикольно.
…А минутки бегут за минутами, что твои звонкие ручейки, стекаясь в большую реку – час – да та в море, что днем зовется. Ох и быстро бегут минутки, да час помедленней будет, а уж день и того ка-ак затянется – хоть волком вой. Петя и повыл бы, да бабушка переполошится. Незачем ее, старенькую, пугать. Но, скучно же! Два дня, как два века. И уроки-то не таким уж кошмаром кажутся. Эх, сказали бы ему раньше, что он так станет скучать по тем стенам, именно что по стенам школьным, а не только по площадке футбольной – ни в жизнь не поверил.
Сидит Петя, на подушки опирается, мультики по телевизору смотрит, а сам нет-нет да на гипс косится. У-у… злыдень! Обхватил голень, белеет в отсвете экрана, скалится… Так бы и стукнул, да ноге больно. Так мало того, что дразнится, так еще повадился ногу грызть. Ага, ночами особенно. Ух, чешется нога оттого, ух и чешется! И не достать, не сорвать проклятую гадину!..
Ночью Петя спал и того хуже, чем в прошлый раз. Проснулся злой, взъерошенный, не выспавшийся. Чего ему ночью снилось-то? Помнит только что-то бледное, костлявое... Костлявое ли? Взгляд первым делом на ногу падает – там он, там образина белокаменная. Не его ли видел во сне? Да не, то на человека походило чуток. Руки, ноги, голова даже. Да только все такое грязно-белое, в бинтах плотных-плотных… Хоть и сон, а ух и страшно сделалось… Бежал Петька во сне. Куда не помнил, но что бежал – отчетливо. Хорошо так, быстро-быстро… Еще бы – от мумии еще не так побежишь. От мумии? Петька припомнил виденных вчера в мультике типов, что в пирамидах пугали героев. Вот дурень, насмотрелся и приснилось невесть что. А за окном только-только светлеть начало. Э, да никак он часов в пять спохватился. И все сон дурацкий. Ну, уж нет. Вставать так рано Петька и здоровый-то не любил, а теперь и подавно. Не надо ему и все тут. А явится та мумия опять – так он ей кулака под нос…
- Дурья твоя башка, я не мумия! – голос над самым ухом заставил вздрогнуть.
- Кто здесь? – Петя приподнялся на локте, оглядывая комнату.
- Здесь я, здесь, – и словно в ответ нога зазудела сильнее.
- Ты что ли,… - в сказки про живые вещи верить давно перестал: ну просто не мог этот узурпатор чужой ноги говорить с ним… но закончил вопрос все-таки, – гипс?
- Не гипс, а Гипсовый бог - обиделось существо, выглядывая из-за краешка кровати. Разглядеть его толком Петя не успел. Только и понял, что мелкое, не больше котенка.
- Богов нет. – Петя засмеялся. – Сказки все это. И ты врешь.
- Я? Вру?! – от обиды бог снова вскарабкался на кровать и, нахально перебирая тоненькими костлявыми лапками, взобрался на его ногу.
- Эй, с ногой осторожнее!
Петя попытался стряхнуть наглеца, как бы он себя там не называл, но тот только чуть отскочил да зашипел, как змея.
- Вру, значит? Нет, да гляньте на него. На себя посмотри! Кто на прошлой неделе соврал, что в каше песок, чтоб не есть ее, кто на тетрадь с двойкой чай и на кошку…
- Да тише ты – зашипел Петя, опасливо косясь на дверь – перебудишь еще всех… Ладно, ладно… называйся, как хочешь. Хоть Гипсовым богом, хоть Косточкой куриной…
- Сам ты косточка – надулся бог, снова усаживаясь на ноге.
- Ну и чего тебе надо? – Петька попытался припомнить, что он такое про богов в книжках читал – жертвоприношений?
Бог фыркнул.
- Больно нужны мне твои жертвоприношения. Я, если хочешь знать, их итак уже получаю и получу еще…
- Ногу мою ночами грызешь, паразит костлявый? Ты что ли, да? Небось, всю отгрызть вздумал? Не дам!
Петька изловчился и швырнул подушку в костлявую, сгорбившуюся фигурку. Та ловко юркнула за край кровати.
- И не костлявый, а гипсовый. Гипсовый па… тьфу ты! Гипсовый бог. Вот. Хотя можно еще Гипсиком звать. Потому как маленький еще. А что? Думаешь, боги детьми не бывают? И нечего кидаться. Ой, подумаешь, ноги не станет, у тебя же их две. Ай, прекрати швыряться! Водой-то зачем? Да еще и с вазой. Уй, мокро. Гадость какая…
Гипсик выбрался на середину комнаты и принялся оглядывать себя. Тело, куда попала вода, немного потемнело.
- Ну вот – продолжало сокрушаться существо – сохни теперь… А ногу я твою все равно отгрызу. И не шарь руками по столу. Все равно ты уже все что можно и нельзя по комнате разбросал. Что утром скажешь? В мышь попасть хотел? Или - бог хохотнул – в меня метил? В Гипсового бога то есть… А ногу я не сразу, я по кусочку. Ты и не заметишь, как ее под гипсом не станет… Гипс он вместо ноги будет тогда. Жалко тебе ноги, что ли? У тебя вон…
- Две ноги. Слышали уже – буркнул Петя, пряча ногу под одеялом. – И обе мне нужны.
- А зачем? Да нет, ты только подумай, какая выгода. В школу ходить не будешь. Ты же ее не любишь. Я, можно сказать, благодетель твой…
- Хорош, благодетель. И школу я люблю.
- Да ну?
- Да! И ногу не отдам! Иди, откуда пришел.
- Ну и жадина.
- А вот и нет!
- А вот и да!
- А давай я тебе ногу оторву?
- Ты – мне, я – тебе? – он перестал осматривать себя – Ну и что ты с ней делать станешь?
- А ты с моей?
- Ха, твоя мягкая. Я ее съем. А косточку посажу – новая вырастет. И ту съем.
- А не жирно будет?
- Не-а… Я же не за один присест. Мы, боги, долго живем.
- И надолго хватит ноги моей? – Петька не верил, что этот мелкий сможет его ногу забрать. Просто любопытно стало.
Гипсик скосил один глаз на кровать, в сторону Петьки – золотистый такой, как искорка:
– Годика на два-три, думаю, потянет.
Петька фыркнул.
- Ха! Обломишься. Мне через пару-тройку дней гипс снимут. Вот!
- Через пару?
- Ну да. Врач сказал, недельку, не больше. А уж третий день пошел.
- Ну-ну…
- Что «ну-ну»?
- Думаешь, что только третий день пошел?
- А что?
- А то. Уже третья неделя на исходе.
- Врешь.
- Зачем? Думаешь, время оно так медленно течет, как тебе кажется?
- Ты со временем что ли?
- А кто? Не Хронос же… Хотя нет. Он со временем тоже. Но он же в глобальном смысле. А если по мелочишке... Например, запутать мальца какого, чтоб ему неделя днем казалась или того больше, да потихоньку кусочек за кусочком отхватывать…
- Но бабушка! И мама, и…
- А что они? Между прочим, не далее как вчера, врач сказал, что неплохо бы тебя в больницу… Не слышал разве? Или не помнишь?
Врача Петя помнил, но чтобы тот что-то больницу говорил…
- Врешь. Не было такого – зло сверкнул глазами на рассказчика, но тот даже глазом не моргнул.
- Ага, в больницу. А там, знаешь ли, ни бабушки, ни мамы…
- Да чтоб ты подавился!
- Нет уж. Не ты первый, не ты последний…
- Да что я тебе сделал-то?! Да я тебя знать не знал, и знать не желаю! Вот привязался на мою голову…
- На ногу.
- Да без разницы. Брысь!
- Но-но… Я тебе не кошка. И вообще сам виноват.
- Я?
- А кто? Ну не я же носился, как угорелый, по всему полю, не я же под ноги не глядел.
- Это же футбол! Там так и надо.
- А по мне хоть бы что! Футбол или прыжки с шеста в асфальт… Да и потом, зачем тебе это далось? Ты же время итак убить пытался. Особенно, как что иное шло, кроме физкультуры. А тут я тебе помогаю. Плохо тебе что ли, что дни так быстро летят, что неделя, как день мелькает? Да ты и оглянуться не успеешь, как школа закончится. Ты же не любишь школу. Все мечтал, бывало, чтоб уроки отменили… И не будет их. А что ноги не станет, так это же мелочь, да? Платить же за такое счастье надо чем-то? А вообще мне некогда тебя упрашивать. Вас, шалопаев, ноги ломающих, знаешь…
- Моя нога не сломана!
- А гипс? Э нет, брат, шалишь… если уж гипс…
- Да не сломана! Говорю тебе. Вот зуб даю, что…
- Даешь?
- Да это выражение такое! Ничего я тебе не дам. Ни ноги, ни зуба, ни даже волоска…
- А как же жертвоприношения, о которых говорил?
- Да мало ли, что я говорил. Тем более сам сказал, что тебе они не нужны!
- Да ты же сам уперся – ногу свою отдавать не хочешь.
- Еще бы. Вот ты бы свою отдал?
- А зачем она тебе? Я бы твою съел, а ты с моей что? Кстати, я уже спрашивал, да ответа не было. Вот что ты с ней сделаешь? Даже этого… супа не сваришь. Потому как не куриная это косточка. Вот!
- Очень мне нужно из твоей ноги… Орехи ей колоть стану. Вот!
- Орехи? – Бог прищурился и бочком двинулся к кровати – Меняемся?
- Что? Н-н-ет… Не подходи, костяшка гипсовая, а то закричу…
- Кричи, если можешь – Бог растянул рот в улыбке, не сводя искристых золотинок с кровати, тонкой белой ручонкой цепляясь за край одеяла…
Петя попытался закричать, но смог выдавить лишь сдавленный кашель. Руки будто свинцом налились, а ноги ватой. «Мама, мамочка, я не хочу терять ногу. У меня футбол. Да я просто бегать хочу. Ходить. И как все ребята в классе, а не с палочкой. Не в кресле… И чтоб не через год на пенсию с этим временем летящим! У меня еще столько дел! Столько всего неизведанного, не выученного… Мамочка!» - неслышно вопил Петя, пытаясь отползти на другой край кровати, тогда как Гипсовый бог лез, странно вытягиваясь, становясь таким же огромным и страшным, как во сне. Вот только тогда у Пети ноги здоровыми были, убежать помогли…
- Петька, ты чего? Какой бог?
- Гипсовый – чей-то ехидный голос встрял прежде, чем Петя ответил. – Он его ногу жрет. Да нет, сожрал уже...
Петя попытался резко вскочить, но несколько цепких приятельских рук удержали.
- Лежи, лежи, – голос спокойный. Тренера. – А вы, оболтусы малые, нечего дразниться. Ничего, Петя, с твоей ногой не стало. Подумаешь, синячок. Да шишка на лбу. Хотя врач все равно осмотрит. Так что лежи пока.
- Правда, нет?
Петька сел и, не доверяя глазам, провел пальцами по ноге. Никакого гипса. И зуда никакого. C облегчением выдохнул, улыбнувшись широко. Тренер прав: синячок только. И рассеченная бровь с шишкой на пару вроде как меньше болят. А школу он и правда любит. Каждый час и даже каждую минуточку всех уроков, сколько бы их не было. И даже алгебру с геометрией. Вот!

[Хелькэ >>>]

ВНЕ КОНКУРСА
(но на авторскую редакцию это не повлияло)

Kek

До самого горизонта тянулась равнина, засыпанная горячим, выбеленным солнцем песком. Иссиня-черная рысь зевнула, оскалив кинжалоподобные клыки, и сладко потянулась. Палящее солнце разморило большую кошку, и теперь рысь подумывала вернуться в город и переждать там самую жаркую пору.
Где-то вдалеке коротко тявкнула гиена, заставив черного зверя насторожиться. Но вокруг не было ни души, и больше ни звука не доносилось из пустыни, лишь шуршал песком горячий ветер, совершенно не приносящий прохлады. Рысь знала, что далеко впереди бирюзовое море пенит песчаные берега, но прохладный бриз не долетал сюда.
Большая кошка тряхнула головой, и амулеты в виде месяцев на ее шее издали хрустальный звон. Зверь неторопливо направился вдоль гряды красных холмов, тянувшейся отсюда до самого моря, и полукругом окаймляющей Танарис.
Если вам кто-то скажет, что работа алхимика заключается в бессмысленном смешивание разных порошков и трав – не верьте. Во-первых, из этого действительно выходит толк – взять только зелья, придающие выпившему их небывалую силу и выносливость, которые частенько пригождаются в опасных приключениях. А, во-вторых, алхимик редко сидит на месте. Чтобы добыть нужные ингредиенты, порой приходится побывать в самых неожиданных местах. Например, в горячей пустыне, где, казалось бы, даже кактусы не растут.
Возможно, кактусы тут и вправду не росли, зато под палящим солнцем выживали куда более выносливые травы: огнецвет с ярко-алыми лепестками и пурпурный лотос, правда предпочитающий не открытое солнце, а пусть и временный тенек руин старых тролльских поселений.
Рысь вгляделась в золотистые просторы: не мелькнут ли где огненные лепестки искомого растения? Черная шерсть быстро нагревалась на солнце, но вряд ли перевоплощение принесло бы облегчение – пить сразу же захочется, есть. Лучи солнца беспощадно били по шелковистой гибкой спине, а лапы порой утопали в песке. Но, наконец, страдания кошки были вознаграждены: впереди появилась еле видная отсюда красная точечка – головка огнецвета. Правда, она бросалась в глаза только после полуобглоданной туши небольшого кодо. Видимо, животное пало под своим наездником, а гиены и рухи быстро оприходовали труп. Несколько животных до сих пор крутилось рядом с кодо, хотя от него остались лишь кости, серая шкура, да совсем нетронутая голова.
Рысь упала в песок и притаилась. Возможно, будучи цвета угля, пытаться спрятаться на фоне выбеленного песка не слишком удачная идея. Но, если вы при этом друид, вашему противнику придется изрядно постараться, чтобы вас обнаружить. Скорее всего, такое может произойти, если враг наступит вам на хвост или вы первые атакуете его.
Кошка думала. С одной стороны, очень хотелось сорвать цветок, найденный после пары часов брожения по пескам. Но, с другой стороны, скорее всего гиены расценят это желание, как желание отнять у них обед. Вряд ли они будут рады… а что, если попытаться испугать гиен, сорвать цветок и быстро бежать? Пусть попробуют догнать!
Подобравшись к гиенам совсем близко, рысь неожиданно прыгнула вперед, полыхнуло, и перед хищниками возник большой медведь, черный, с боками, исчерченными белыми знаками. Медведь издал оглушительный рев, надеясь, что его внушительный вид вместе с неожиданностью появления нагонят на гиен страху. Однако, результат оказался совершенно противоположный: взвизгивая, звери всей толпой кинулись на друида. Удивлено и разочарованно взревев, медведь вновь полыхнул, и, изящно изогнувшись в прыжке-развороте, опустил упругие лапы на песок уже пятнистый кугуар, который тут же припустил в противоположную от кровожадных гиен сторону.
Все-таки хорошо быть друидом! Попробовал бы кто умчаться от пустынных гиен на своих двоих! Скорее всего, друид бы оторвался от зверей, но внезапно из песка показались две розоватые клешни, а за ними выполз и их обладатель – здоровенный скорпион. Кугуар, разочарованно мявкнув, свернул в сторону от скорпионьей засады и оказался прижатым к холмам. Склоны холмов были почти отвесные – высоко не заберешься, но какие-то растения еще цеплялись за жизнь на красном камне. На берегу моря рысь, бывало, спасалась от гигантских черепах, залезши на пальму. Но чахлые кустарнички, растущие здесь, даже гнома не выдержат – не то, что целого ночного эльфа. Но ведь путь друида не подразумевает лишь бешеные гонки в облике зверей! Кугуар полыхнул, оставив после своего исчезновения высокую эльфийку с сиреневой кожей и темно-синими волосами. Девушка на секунду прикрыла глаза, и тут же чахлое деревце, растущее из склона довольно высоко, буйно зазеленилось, вытянулось, ствол его окреп, а корни, будто когти хищника, впились в красный камень. Не медля больше ни секунды, уже знакомая черная рысь подпрыгнула вверх, уцепилась за ствол и подтянулась. Как раз вовремя, чтобы не расстаться с кисточкой на хвосте – внизу щелкнула зубами гиена.
Кошка растянулась на дереве, грустно воззрившись вниз, но почти сражу же вскочила и обиженно зарычала. Рыжешкурые пятнистые хищники уходить не спешили – терпеливо ждали. Но совсем не это так расстроило кошку. Цветок, который она так стремилась сорвать, сейчас, прямо у нее на глазах рвал какой-то наглый орк!
- Эй! – крикнула рысь. – А ну положи на место! Я первая его увидела! Гад! Ненавижу! Верни-и-и-и!!!
- Kek! – донеслись до нее слова зеленого – орочий язык ночная эльфийка не понимала, но сомневалась, что это было какое-то приличное слово.
Далее наглый похититель цветка приноровился к туше кодо, кажется, собравшись снять с нее остатки шкуры. Это было главной ошибкой. Тявкнула какая-то из гиен, остальные обернулись на звук и, увидев, что на их добычу покушается еще кто-то, мигом сорвались с места.
Ох, как быстро бежал орк! Эльфийка даже позавидовала умению зеленого в критической ситуации развивать невообразимую скорость, имея лишь две ноги и острое желание жить…

…Орк пробежал ярдов сто, пока не узрел выпирающий из склона уступ, и теперь он сидел на этом уступе, угрюмо взирая на толпящихся внизу гиен. Свою походную сумку он потерял задолго до этого – уронил или бросил, стараясь ускорить бег. Ночная эльфийка подняла сумку из лиловой упругой ткани и, открыв ее, довольно уставилась на содержимое. Был тут и огнецвет, и парочка лотосов. Похоже, орк давненько собирал растения в пустыне.
- Rega! Golar nogah! – взревел орк, увидев, что его сумка досталась ночной.
- Сам ты… kek… - огрызнулась эльфийка и, закинув сумку на плечо, направилась в сторону моря.

[Хелькэ >>>]

(в одной далекой-далекой галактике жила-была авторская редакция)

Осень в паутине

Дорога походила на льняное домотканое полотно – будто кто-то неизмеримо большой взял серый неотбеленный тюк и раскатал его до самого горизонта. Один конец дороги таял в слепящей синеве июльского неба, второй терялся в золоте безбрежных полей; ветер гнал вдоль обочины изумрудные волны. В воздухе висел густой аромат разнотравья, наполненный звоном обезумевших от жары цикад – солнце выкатилось в зенит и палило нещадно.
Неспешно шагая сквозь этот звон, Антон с наслаждением впитывал горячий и яркий, почти нарисованный, полдень. И тут акварель дрогнула, поплыла, растворяясь, словно под кистью, напившейся вместо краски – воды.
Антон потряс головой и на секунду зажмурился – похоже, он не рассчитал свои силы, и кепку все же стоило надеть. Когда он открыл глаза, изумление подкатило к горлу невнятным возгласом, да так и застряло, не в силах вырваться. Никакого поля, никакой дороги, пронзающей горизонт, не было и в помине. Вместо теплого льняного полотна – узкая, давно нехоженая тропа, заросшая травой и кустарником; вместо налитых колосьев – стена медностволых сосен. Шумные кроны зеленели на неприступной высоте, пропуская редкие лучи света и создавая на рыжем ковре опавшей хвои замысловатый золотистый узор.
– Ч-черт, – застрявшие слова наконец пробили путь к выходу, и Антон ощутил на языке их кислый вкус. – Ну не бывает же так?!
Взгляд упал на часы: все тот же полдень. От надрывающихся в траве цикад до замершего в тревожном предчувствии сердца – не больше двух минут.
– Не быва… – мир снова поплыл, неведомая кисть коснулась листа еще одной каплей.
Кривые замшелые стволы, буйная поросль кустарника, бурелом и звенящая тишина, растворяющая себя в густом сумраке… Вверху, в переплетенных ветвях, пойманной рыбой билось солнце; иглы пронзали его насквозь и жадно пили обжигающий свет. Здесь же, внизу, было мрачно и зябко.
Антон судорожно сглотнул и привалился плечом к дереву. Впору было перекреститься. Впрочем, на помощь свыше рассчитывать не приходилось, а значит выбираться нужно самому.
Промозглый, враждебный лес встал на пути. Шершавыми лапами драл одежду, сучьями-пальцами метил в глаза, цеплялся за ноги узловатыми корнями. Каждый шаг давался с боем. Стрелки на часах двигались медленно, будто залитые густым липовым медом; так же тягуче, с трудом, ползли редкие облака над верхушками сосен. Пейзаж не менялся вовсе, лишь позади, за спиной продирающегося сквозь заросли человека, оставался узкий след – примятая трава да обломанные, бессильно повисшие ветви.
Вязкая усталость липла к подошвам, но Антон упрямо шел, вырывая у одичавшего леса пядь за пядью. Куда?.. Где кончается беспросветная чащоба, которой в этих краях нет, не было, попросту не могло быть?!
На мягких лапах крался по пятам вечер. Темнеющее небо смотрело надменно и холодно – что небесам до человека, запутавшегося в силках невозможности?
Идти ночью было сущим безумием, да и натруженное тело просило отдыха; унылым приютом Антону стали корни поваленного дерева и лежбище, наскоро сложенное из сосновых лап. Съежившись в зябкий комок, вздрагивая от нервного озноба, он забылся мутной давящей дремой, но даже во сне брел, брел буреломами, гнался за ускользающей тропой и рычал от отчаяния и злости, когда чья-то безжалостная кисть закрашивала дорогу густыми дебрями. Как только предрассветная роса впитала остатки тепла – и вместе с ними беспокойный сон – Антон поднялся. Чаща оскалилась и распахнула объятия.
В глазах рябило от однотонных стволов и мелькающих веток. Когда за деревьями показался просвет, Антон не поверил себе, но все-таки рванулся вперед, сжигая последние силы, не замечая свежих царапин на щеках, забывая дышать.
Лес расступился, и сбившееся дыхание оборвалось вовсе. Потерянная дорога – грубый лен – текла неторопливой рекой, свиваясь с десятками, сотнями других дорог. Грунтовые, мощеные крупным булыжником, застеленные серой гладью асфальта – они переплетались, как множество тонких нитей, путались, пестрели узлами и разрывами, стягивались в ажурную паутину. И в самом ее сердце, в перекрестии всех путей сидела тоненькая старушка, арахна с нимбом седых волос и спицами, мелькающими в высохших руках.
Антон глубоко вдохнул и сделал шаг вперед.
– День добрый, – сипло поздоровался он. – Я тут заблудился… немного.
Руки старушки дрогнули, она медленно подняла голову. Спицы встрепенулись и замерли, в глазах удивление смешалось с испугом.
– Заблудился, говорю, – повторил Антон громче и взмахнул рукой, указывая вокруг. – Места тут странные… – продолжил он и смолк на полуслове.
Паутина тонко задрожала, старушка вставляла спицы в полотно, захватывая нити, не давая им распуститься.
Вчера, в миг, когда привычная дорога растворилась прямо под ногами, просто исчезла, вырванная чьей-то властной рукой, Антон подумал, что он сошел с ума. Вчера ему казалось, что ничто уже не удивит сильнее, что ничего более странного не произойдет – просто не может произойти. Сегодня он видел, чья рука отняла его дорогу, и понимал, что мир сошел с ума вместе с ним. Маленькая, невозможно хрупкая старушка-арахна сплетала пути так, словно те были невесомы.
– Заплутал, значит, – в слабом старческом голосе мерцала растерянность. – И сюда вышел – ни к реке, ни к селению, ни к шоссе даже? Почти готово полотно, стало быть...
Морщинистые руки вспорхнули и заработали еще быстрее, протягивая дорожные нити сквозь петли – ряд к ряду, ровно, воздушно, трепетно.
– Ты иди себе, милый, иди, не мешай мне, – солнечный луч запутался в ворохе старухиной пряжи и оттенил золотом очередной завиток паутины. – Не заблудишься, не бойся. Скоро я закончу, и тогда уже никто нигде не заблудится. А пока – вот тебе ниточка.
Аккуратная, утоптанная тропа, выдернутая из-под спиц, послушно легла к ногам и заструилась сквозь чащу, маня за собой.
– Что значит – иди? – осознание невероятности происходящего погребло под собой чувство страха, оставив только упрямую ошалелую дерзость. – Кто вы? Как все это понимать?
– А ты не понимай, милый, – улыбнулась старушка, – не надо понимать. Зла тут нет, а с тобой случайность вышла, уже поправила все. Ты иди по тропиночке-то, прямиком к людям выйдешь.
– Никуда я не пойду, – взвился Антон, – знаю уже ваши дорожки, видел! В болоте окажешься, сам не заметишь! Я не знаю, как вы это делаете, но это же… это же… – он умолк, не в силах подобрать слов.
– Ну? – глаза плеснули насмешкой. – Чего замолчал, что это? Сам ничего не знаешь, а туда же, кричать, ругаться. Все вы, люди, такие: вечно спешите, нет чтобы спокойно подумать, а потом уже крушить… – арахна вдруг сделалась грустна и серьезна. – Иди, говорю, не будет никакого болота. А мне немного осталось – докончу, и все.
– Что – все? – осторожно спросил Антон.
– В порядке все будет, – светло вздохнула старушка. – Никто ни от кого не уйдет, никто никого не обидит. Счастье будет. Понял, милый? Для вас же стараюсь.
Он молчал, а арахна все вязала, вязала свое полотно, свивая дороги с налетающими порывами ветра, с теплым запахом хвои, с прядями улыбчивого неба. Мелькание серебристых спиц завораживало, притягивало взгляд, и за абстрактным переплетением серого, голубого и желтого все четче проступало…

Осенняя морось расходится кругами по мелким лужам, размывая контуры отражений. Мерзнут пальцы, сжимающие ручку зонта, мерзнет сердце, что впитывает не капли дождя – слова, льдинками осыпающиеся с губ. Смысл теряется, тает в дрожащем воздухе, остается только тон, только дышащий холодом голос. В голубых глазах – мольба и горечь, в карих – отстраненная, равнодушная усталость. Но пока длится этот взгляд, пока тянется выматывающий душу разговор, она – живет, и хрупкие поникшие плечи еще могут удержать весь этот мир, с его осенью, с его тучами, сминающими купол зонта, с его вечной немой неприкаянностью.
Слова кончаются. Падает высохший лист на ладонь; он сжимает руку в кулак – резко и больно, он стряхивает желтую труху. Это не лист. Это жизнь крошится под его пальцами.
А потом он отворачивается, и мокрая лента тротуара ластится к его ногам. И уводит – все дальше, дальше, дальше…
Мир рушится.

– Так нельзя… – чужая, подсмотренная горечь комом стояла в горле. – Нельзя так. Что же вы – за свою боль всем отомстить хотите?
– Отомстить? – обида тронула ресницы влажными искрами. – Ничего ты не понял, милый. Я хочу, чтобы так – не было. Чтобы никому не было больно, разве это – месть?
– Не бывает, чтобы никому, – он малодушно отвел взгляд, лишь бы не видеть этого недоумения, этой почти детской обиды в совсем недетских глазах. – У всех все по-разному, каждый видит мир по-своему. Нельзя всех одной ниточкой связать.
– Нельзя, говоришь? – в слабой, дрожащей мелодии голоса зазвенели нотки торжества. – Но у меня почти получилось!
– Да бред это! – Антон дернулся. – Никто не вправе решать за человека, уйти ему или остаться. Насильно мил не будешь – это же с детства на зубах навязло! Ну как, как вам еще объяснить?
Он заметался, не зная, как продолжить. Слов, обычных человеческих слов – жестких и теплых, рассудительных и раздраженных – не хватало, чтобы рассказать, убедить, заставить прозреть.
Полотно продолжало расти. Антон зажмурился и резко, словно отсекая себя от сомнений, шагнул в переплетение дорог.
Медленно, с трудом прорывая невесомую ткань, он шел к центру, еще не зная, что сделает, когда дойдет. Она ждала – настороженная, натянутая, как одна из своих нитей.
Шаг. И еще один. И еще – пока широкие, исцарапанные мужские ладони не накрыли тонких старушечьих рук. Спицы дрогнули, упустив несколько петель.
– Смотри… – позвал он, не размыкая губ.

Осень не кончится никогда. Так и будет висеть промозглым туманом – хоть январь за окном, хоть апрель. Осень никогда не кончится – мерзнут пальцы, мерзнет сердце, пойманное в тугие дождливые сети.
В голубых глазах – тоска и обреченность, в карих – обреченность и тоска. И слов давно не осталось; вместо слов – ранящие осколки кривого зеркала да мутная пелена фальши.
Он бы ушел, но давит на горло незримая цепь, рывком возвращает обратно, в вечную осень, тоску, обреченность.
Она бы отпустила его – с богом, к черту, на все четыре стороны! – но нет такой дороги, которая станет спасением для них обоих.
Для мух в паутине не существует дорог.

Он выпустил сухие ладони. Арахна беззвучно плакала, соленые капли текли по щекам и падали на провисшую пряжу, размывая нити-тропы.
– Вот такое оно будет, счастье, – бесцветно выдохнул Антон, сжимая ноющие виски. – Никто никуда не уйдет. Никто никого не обидит.
Звякнули спицы, падая в пыль, – это разжались побелевшие пальцы. Разжались и заскользили по полотну, распуская его – торопливо, сбивчиво, нервно.
Дорога льняной полосой расстелилась до самого горизонта.
Антон уходил, не оглядываясь, но чувствовал – затылком, лопатками, натянутой внутри струной – как смотрит вслед освобожденная арахна. Маленькая старушка с нимбом седых волос и удивительно яркими голубыми глазами. Усталая женщина, для которой наконец-то закончилась осень.

Сообщение отредактировал Хелькэ - 30-09-2009, 21:09

[Рапсодия >>>]

(мы говорим "авторская", подразумеваем "редакция")

Её мальчишки

«До свидания, мальчики!
Мальчики,
постарайтесь вернуться назад.»
Б. Окуджава

Первым ушёл Борька. Ушёл тихо, даже как следует, толком, не попрощавшись. Кинул в окно камешком, махнул рукой, увидев её ещё сонный силуэт, и скрылся за углом арочного проёма. Такой он и был всегда. Скромный. Улыбчивый. Вот, как сейчас, помнится. Стоит. Кепка на затылке. Левой чешкой подкидывает вверх кирзовый мячик. Руки в карманах. Словно, так и хочет сказать, - «Ну что, Танюх, постоишь сегодня в воротах или как?», - и не решается. Только правый глаз смешно щурит, вроде как бы подмигивая.
Вторым был Глебка. Он всегда был вторым. Первый – Борька. За ним – Глебка. И никак иначе. Как же Глебке отстать от брата? От близнеца. Приходилось тянуться. Во всём. От учёбы до лазания по пожарной лестнице на крышу. Впрочем, увидев их, никто бы и не сказал, что они близнецы. Не были похожими братья. Вот ни на столько не были. Молчаливый крепыш Борька и суетливый высокий Глебка. Даже мать их, тётя Маруся из второй парадной, всплёскивала не раз руками, приговаривая, - «Ну, почему ж вы такие разные, охламоны!» Борька только улыбался. Так, как умел он один. Глебка же нагибался к матери и тихим голосом говорил, - «Зато не спутаешь». Глебка и ушёл иначе. Вызвал её свистком, как какую-то собачонку, а, когда она в одном синем плащике поверх сорочки выскочила во двор, подошёл тихо и сказал, - «Всё, Танюх, ухожу». Потом помолчал, глядя так пронизывающе из-под вьющегося чуба, и добавил, словно нехотя, - «Вот, возьми. На память». И протянул мяч. Тот самый. Кирзовый. «От нас с Бориской».
- Да что ты, Глебка, - даже как-то задорно в тот раз поглядела она на него снизу вверх, - Ещё увидимся!
- Увидимся – отдашь назад. Поняла?
- Угу, - И припала к его груди, - Ты смотри, долго там не задерживайся! Мы ждём!
- Как только, так сразу, Ну, суши болото, Танюх, - улыбнулся Глебка, - А то - как там в стишатах, а? «Наша Таня…». Кстати, за потерю мяча взыщется!
- Иди уж…
Она до сих пор хранит этот мяч. От Глебки. А от Борьки у неё лишь фотография. Тот сам подарил. Скрывая от брата. Ещё до всего этого. Сказал, - «На комод не ставь, а так - сунь куда-нибудь». Она ещё фыркнула тогда. Скажет тоже – «на комод»! Он что ей, муж или жених? Сунула в общую коробку и даже, кажется, забыла. На время. Пока Борька был тут. А потом вот вспомнила и…
Потом ушёл Севка. Поправил очки на конопатом носу, взял её нежно за плечи. Так, как невесту, наверное, перед первым поцелуем. Трепетно, чуть смущаясь.
- Сегодня. Ты не провожай, Танюх. Не стоит. Я не надолго…
В полосатой майке, в отцовских сапогах Севка выглядел таким, нет, не жалким, просто… не для него всё это было. Ой, как не для него.
- Как же так, Севка? У тебя же зрение! – она тогда широко раскрыла глаза и даже попыталась постучать в его грудь кулачками, - Ты-то куда?
- Всё туда, Танюх. Сама знаешь – надо. А зрение? Что зрение? Я же умный. Зря для меня, что ли, Борька таблицу перерисовал? Ладно, не куксись. Вот, возьми лучше. От меня.
Севка и на самом деле был умным. Мало того, никто не сомневался, что место в их Технологическом ему обеспечено. Мог бы и в Бауманку, да сам не хотел. «Зачем?» - говорил, - «Куда ж я свой город брошу? Он же засохнет без меня». Все смеялись, но, где-то в глубине души верили. И правда. Засохнет. Куда же город без Севки? Куда он без Борьки, без Глебки, без остальных ребят? Конечно, город будет стоять, никуда он не денется, но это будет совсем уже не тот город. Этот город будет другим. Совсем другим.
Севка протянул ей тогда книжку. Вытащил, сняв вещмешок с тощих плеч, и протянул. Нет, вы представляете? Он тогда сунул ей не что другое, как зачитанный том технической энциклопедии. Номер пятнадцать. С закладками, со своими пометками на полях и вкладками, на которых были любимые Севкины паровозы. Каким образом к нему попала такая редкость, оставалось только догадываться.
- Ты присмотри за книжкой. А то ведь зарисуют. Те ещё чертёжницы…
Это он так о своих сестрицах. Капка и Варька в то время ещё и в школу не ходили, так что глаз за ними тогда нужен был, да глаз. А Севка справлялся. Раздаст им, бывало, по листку бумаги, выдаст по карандашу и линейке и… «Проектное бюро имени Всеволода Вылегжанинова» начинало работу.
Она кивала. Вот так. Сперва Борька и Глебка. Теперь он. Почему же оно так? Неужто нельзя всё это остановить? Где, где та сила, что вернёт ребят в их двор? Да, согласна она снова стоять «на воротах» в команде братьев и отбивать аккуратные Севкины обходы с фланга и молниеносные прорывы Лёхи по прозванию Гага, только бы не…
Лёха ушёл следом. Через день. Она точно запомнила. Как раз моросил дождь и город напоминал одну большую лужу с прожилками ручейков-каналов. Лёху она встретила во дворе, когда возвращалась из ларька, куда её отправили, невзирая на погоду, так как без хлеба садиться за обед бабушка отказывалась напрочь, а спорить с бабушкой с её больным сердцем в те годы она не решалась. Лёха сидел на корточках под пожарной лестницей и курил, нервно сплёвывая в лужу и прикрывая огонёк папироски от капель, то и дело проносящихся мимо.
- А тут тебя жду, - Лёха привстал, издали увидев её, и заулыбался, обнажая ровные белые зубы.
- Ты чего, Гага? Погода-то, глянь, какая. Зашёл бы в парадную что ли?
- Да ничё. Так даже легче. А то подумают, что я ещё пообжиматься с тобой вот решил. Напоследок. Я же ухожу, Танюх. Завтра с утра от Петроградской. Да ты не горюй только, лады? Вон Илюха ещё тут с тобой из наших остаётся. Он не уйдёт. У него бронь на Кировском. Сам мне говорил.
И Гага заржал, как будто этот его смех мог чему-то тогда помочь. Словно этот смех мог сокрушить врагов, остановить или переписать историю.
- Ты когда серьёзным будешь, Алексей? – сдвинув брови, спросила в тот момент она.
- Не дождёшься!
Он всегда был таким, Лёха Евстафиев по кличке Гага. Это в своё время на уроке истории, ещё в шестом классе, кто-то из девчонок рассказывал, что, жил де такой исторический персонаж. И было у него прозвище «Гага», что значит «Хохотун».
- А у нас свой гага есть, - сказал тогда Борька, - Вон на четвёртой парте.
- Кто? Я? – сразу взвился растрёпанный Лёха и громко засмеялся, вскидывая курносый нос.
- Гага и есть, - согласилась и седенькая Клавдия Густавовна. Вот так и прилепилось. «Гага» и «Гага».
И вот теперь Гага уходил. Уходил вслед за Борькой и Глебкой, вслед за Севкой. Уходил, не обещая вернуться, но, обещая, что ей, Танюхе, будет житься спокойно и светло. Ей и ещё сотням и тысячам других девчонок.
- Да не грусти, Танюх. Всё срастётся, - Лёха в последний раз затянулся и зашвырнул окурок куда-то в сторону парадной, - Вот, на, чуть не забыл. Научишься ещё. Ты способная.
Гага протянул ей «Лейку». Были тогда такие немецкие фотоаппараты. И совсем даже не для любителей. Именитые корреспонденты не брезговали в те годы такой техникой, считая, что главное в снимках жизнь, а не процент бракованных точек. Что же касается Гаги, копившего на «Лейку», кажется, даже не один год, то для него фотоаппарат был всем. Лёхой, кстати, был сделан и тот самый снимок, что Борька ей подарил. Лёха вообще всерьёз увлёкся тогда фотографией. В ванной комнате у него были и химикаты всякие и чудо техники: увеличитель. Он и её даже зазывал, фотографии вместе делать. Но она не согласилась. Ишь, хитрый Гага какой. В полутёмной воняющей химикатами комнатке, только при красном фонаре с ним одним смотреть, как лица на фотобумаге проступают? Нет. Она найдёт занятие и поинтереснее. Да и что люди подумают, в конце концов?
Впрочем, фотографировать она так и не научилась. «Лейка» та до сих пор на полке. Вон там, рядом с Борькиной фотографией, Севкиной книжкой, спущенным кирзовым мячом и…
Всё это она брала с собой и в эвакуацию, когда её отправили от школы для сопровождения малышей. Провожали тогда её мать и Илюха. Мать рыдала навзрыд и не могла из себя выдавить ничего путного. Только махала рукой, прощаясь, кутаясь в желтоватый платок в крупную жёлтую клетку. Илюха тоже многословным не был..
- На! – протянул он ей что-то.
- Угу, - сказала тогда она и второпях сунула свёрток в карман пальтецо. Вокруг же люди, суета, машины бибикают. Не до разглядывания. Только потом она развернула завёрнутый в сургучовую бумагу подарок и поняла, что это. Уже в дороге. Оказывается, Илюха протянул ей тогда шоколадку. Большую и сладкую. И она ела её и плакала. Плакала оттого, что кроме этой шоколадки от Илюхи у неё так ничего и не осталось.
Илюха Овербах. Большой и какой-то нескладный. Тогда, поздней осенью он отдал ей то, что было у него самое ценное. Еду. Голод уже запускал ледяные когти по улицам города. Обёртку от той большой плитки, кстати, она хранит до сих пор. В Севкиной книжке. Так, наверное, правильно. Она уехала ведь, покинув его и город. А он остался. Правильно сказал Гага: Лёха не ушёл. Он не мог уйти. Его просто не стало. В сорок третьем. Уже после прорыва. Говорили – не выдержало сердце. А у кого оно выдержало? Разве что у неё. А вот у Илюхи не выдержало. А он был среди них самым спокойным. Сколько драк прекращал ещё в зародыше, не давая вспыхнуть. И горячность Гаги и амбиции Борьки и Глебкины ехидные подначки. Всё это с лёгкостью разбивалось об Илюхину невозмутимость, его добрую всепрощающую улыбку.
- Ша, – говорил, слегка картавя, он, - Может, сперва разберёмся без крику, а? – и клал широкие ручищи на плечи забияк.
А потом не стало Борьки. В том же сорок третьем. Летом. Под Курском. Сгорел факелом в своём танке. Вспыхнул и всё. Ушёл в века. Глебка только за ним не успел. Под Данцигом погиб. Уже после победы. Вылавливали каких-то малолетних недобитков по подвалам. Так Глебка, он к ним с белым флагом пошёл, как товарищи его рассказали. Говорил, - «Мальчишки же ещё. С ними бы в футбол сгонять. Жаль - мяча нет». Вот и сгонял. Тётя Маруся тогда в два дня поседела. Ведь казалось – всё. Больше волноваться не надо. Конец. А оно вон как. Ни Бориса Луценко, ни Глеба Луценко. Ни их отца.
А Севка пропал. Сколько потом она не искала – так и не нашла следов. В последний раз была от него записка с Пулковских высот, где он в составе сапёрного батальона отбивал атаки врагов. А потом всё. Тишина. Севка всегда был тихим. Да и не осталось потом у него никого. Ни матери, ни сестрёнок. В квартиру другие люди въехали.
А вот Гага к ней приезжал. В эвакуацию. Лихой такой. С медалями. Нашёл он её тогда в Гагинском районе. Так хохотал, как узнал, где она. «Я так и думал, - говорил, - Танюха, что ты меня не забудешь. Ведь, не скрывай, специально сюда попросилась, а?»
- Ты когда серьёзным будешь, Алексей? – прямо как тогда летом спросила она его.
- А я уже серьёзный, - Гага показательно сдвинул брови, - Серьёзней не бывает. Ты, Танюх, только дождись меня, слышишь. Я сам тебя буду фотографировать учить.
Не научил. Не стало Гаги. Буквально через месяц. Попал под наши же снаряды, когда вызывал огонь на себя. Не мог Лёха Евстафиев без лихачества. Даже погиб, как лихач.
Погиб. Ушёл. Как Севка и Борька, как беспокойный Глебка и неторопливый Илюха, последний, кого она видела из грузовичка, отправляясь в эвакуацию. Всех мальчишек прибрала война. Похитила. А она вот живёт. Живёт и город. Но это уже не тот город. Другие мальчишки гоняют в футбол. Другие девчонки со смешными косичками смотрят на них и фыркают, когда те, пробегая мимо, стараются задеть тех, словно бы невзначай. Да и разве может город быть таким же без её мальчишек? Без Борьки и Глебки, без смешливого Гаги и спокойного Ильи, без умницы Севки, на могиле которого в лучшем случае выбито позолоченными буквами короткое слово «Неизвестный»?

[Рапсодия >>>]

(продолжение банкета. авторские редакции не закончились!)

Подменыш

Как обычно я опаздывал: никогда не хватало здравомыслия людей, которые умудряются выходить заранее. Наверное, где-то в глубине души я считал это скучным... Но сейчас было не до веселья: на бегу закидывая ремень сумки на плечо, я остервенело махал рукой водителю отъезжающего автобуса и безнадежно опаздывал на собеседование, на которое возлагал некоторые надежды. Перебегая дорогу, я успел подумать, что удачное стечение обстоятельств вроде водителя-лихача или опаздывающей на пару минут электрички было бы весьма кстати. Но случилась череда других событий: визг тормозов, глухой удар, секунда полета и панорама хмурого осеннего неба в конце. Поглощенный мечтами о светлом будущем я нарушил святой завет любой матери: смотреть по сторонам. Что ж, кто-то подслушал мои мысли - спешить было уже некуда...
Говорят, за мгновения перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Чушь собачья. Меня хватило только на "Мать твою...". Впрочем, я не успел до конца осознать факт своей кончины и фраза продолжилась кое-чем покрепче, когда я перевел взгляд с белого лица водителя "Форда" на свое распростертое на асфальте тело, которое встало и отряхнулось. Встало и отряхнулось. Далее оно деловито посмотрело на часы и спокойно отправилось на остановку. Неудачливый водила не придумал ничего лучше, кроме как, дав по газам, смыться, а несколько особо сердобольных граждан принялись рассуждать о вызове скорой, милиции, а затем сетовать на мою неосторожность, обилие машин на дорогах, ужасные, лихие времена... Ну вы поняли - только слова.
Спустя некоторое время, когда я снова обрел способность говорить, я нашел в себе силы подойти к своему бывшему вместилищу и произнести:
- Э-э-э... Если я здесь, разве тебе не полагается неподвижно лежать в луже крови ?
- Видишь ли, парень. Кое-кто решил, что грех пропадать ему просто так. - Ответили мне уверенно и нагло, как никогда бы не сказал я сам. - Поэтому тело больше не твое. Наверняка ты слышал фразу, что некоторые из умерших достойны жизни? Ну вот, считай, что я выиграл конкурс.
- Что за хрень? Лотерея для праведников? Никогда бы не подумал...
- Конечно, никому ведь не приходило в голову писать письма с того света.
- Ладно, допустим. Тогда где ангелы, музыка, свет с небес и все такое? Мне ведь полагается, да ? За двадцать лет я вроде не успел никого убить, ограбить или изнасиловать. Разве что врал часто... Но ведь вранье самому себе не считается, правда ?
- Ну живые всегда склонны преувеличивать все, что касается смерти... Значит, твоя судьба не в этом. Только умоляю, не надо вопросов об этом - я не знаю.
- Блин, но почему я? Мне же еще рано уми... - Первый шок сменился депрессией.
- А почему я? Я тоже не в курсе. Извини, парень, не я придумал правила игры. Мне просто дали второй шанс и самое последнее, чего хочется в этот момент, это рассуждать о причинах. Смерть заставляет по новому взглянуть на некоторые вещи... - Бывшее моим лицо приняло задумчивый вид. - Считай это бесплатным советом.
- Меня бесит, как спокойно ты все это говоришь. - Подоспела агрессия. - В задницу твои шансы, вали к черту из моего тела !..
Я схватил себя за грудки (как странно... - подумал я), намереваясь вытрясти из него эту наглую сволочь. Попытался схватить... Руки растворились и прошли насквозь.
- Не выйдет. Все равно, что драться со своим отражением - толку никакого, кроме разбитого зеркала. А теперь извини, столько дел... Пора устраивать мою жизнь. - Сказали с наглой улыбкой на моих губах. - Кстати, для тебя ведь это тоже шанс... - Добавил он и двери подъехавшего автобуса закрылись за ним.
Он уехал и хлопок закрывающихся дверей перерезал последнюю нить, оплетающую меня и мою прошлую жизнь. Я по привычке вытянул сигарету из пачки и попросил закурить у прохожего респектабельного вида, в плаще и с дипломатом, но мужчина недоуменно моргнул и обошел меня, будто стену из воздуха. Я повторил просьбу, настойчиво и внятно, и бедняга, чиркнув зажигалкой, поспешил убраться. Зажигалка осталась у меня. Стоя с дымящейся сигаретой в руке, обтекаемый толпой, я примирялся с маской отчуждения застывшей на лице - теперь я невидим для них. Пока сам того хотел...

Все та же осень. Прошел месяц или год. Выпав из течения времени, я потерял необходимость следить за ним. Я был волшебным духом. Невидимым, как ветер, тихим, как мышь. Похищать детей или воровать зерно - старомодно! - я подглядывал за чужими жизнями, прятал ключи от машин, подкладывал прыщавым неудачникам любовные записки, писал непристойности спящим на лбу, беззвучно хихикая утром в углу ванной. Мысленно я все реже возвращался к тому, что смотрит моими глазами, носит мою одежду, знает мои детские мечты... Вскоре я перестал вспоминать об этом.
Тогда позади оставалось не так уж и много: немытая посуда, пушистые институтские хвосты, полка с книгами, пара приятелей, разочарованные родительские взгляды... Теперь они, должно быть, уверены, что я взялся за ум.
Налегке путешествовать всегда приятнее и, расшвыривая ногой сухие листья, я иду по парковой тропинке, тихо напеваю о на переменах впереди. Если жизнь была сном, моим пробуждением будет смерть.

[Рапсодия >>>]

(...авторская, авторская)

ВНЕ КОНКУРСА

Злодеяние и правосудие

Основательно взболтав своих пассажиров на бесчисленных ухабах, УАЗик все-таки преодолел остаток пути до шаманского дома и затормозил у калитки.
Жил здешний шаман неплохо, пусть и не шикарно: немного кособокий, но добротный домишко со спутниковой антенной, собственный огородик с теплицей, старенький вездеход-амфибия с намалеванной на борту лямбдой – говорят, еще на ходу, хотя уже лет пять как ржавеет у шамана на участке, загаженный чайками. Вот и хозяин, легок на помине, вышел на крыльцо в засаленном махровом халате, улыбается гостям.
- А, начальник! Здравствуй-здравствуй, какими судьбами?
Вывалившийся из УАЗика участковый с удовольствием потянулся, позволяя свежему воздуху наполнить легкие и прогнать накатившую было дурноту. Следом вышел молодой парнишка в милицейской форме. Лицо его было хозяину не знакомо, а вот выражение этого лица позабавило порядком – важности на целое министерство.
- Помощь твоя нужна, товарищ шаман.
- Ну да, а я уж думал, соскучился, - добродушно хохотнул товарищ. – Давайте-ка в дом, чайку хлопнем, побеседуем…
Внутри было неожиданно уютно, пахло травами и тысяча девятьсот шестидесятым годом. За тесной прихожей, заваленной, заставленной и завешанной хламом, обнаружилась довольно просторная гостиная с накрытым клетчатой скатертью столом. Напротив стола, взгроможденный на пару сундуков, что-то монотонно бубнил Рубин Ц-208. Шаман пощелкал тумблером ВКЛ/ВЫКЛ, не дождался результата и, пошептав что-то себе в ладони, хлопнул телевизор по фанерным бокам. Изображение пропало, звук задержался лишь на долю мгновения.
- Садись, начальник, - на стол последовательно опустились вазочка конфет «Мишка на севере», три граненых стакана в массивных подстаканниках, сахарница, пачка чайных пакетиков, чайник, уполовиненная бутыль «Журавлей» в компании двух стопок и мясистые ладони шамана.
- Я за рулем, - предупредил участковый.
- Тебе и не предлагаю.
Помолчали, позвенели подстаканниками. Молодой помощник воровато стянул из вазочки конфету, стрельнул глазами в сторону жилой комнаты – там возле хозяйской кровати мерно жужжал новенький компьютер, на мониторе угадывалась знакомая страничка Вконтакте.
- Я вот чего никак не пойму, - проговорил участковый, прихлебывая чай. – Вот ты вроде крещеный, а шаман…
- Ну вот ты, начальник, вроде тоже крещеный, а мент.
Еще помолчали. Рубин Ц-208 попытался было подать признаки жизни, но под взглядом шамана поспешно зачах.
- В общем, тут такое дело… - начал участковый. – Оленя украли. Надо бы найти.
- Шаман скотину лечи, шаман трактор чини, шаман погоду делай, теперь еще краденое ищи! – фыркнул хозяин. – Конечно, у шамана же три руки!
- Да нам бы даже не самого оленя, нам бы преступника найти.
- И обезвредить, - добавил помощник.
Хозяин смерил его снисходительным взглядом и потянулся за «Журавлями». Бутылка с готовностью прыгнула в руку и самостоятельно избавилась от крышки.
- Сынок, тебе кто нужен, шаман или Рэмбо?
- Шаман, - поспешно заверил молодой. – Я просто подумал, может, можно его… это… как-нибудь там… молнией отсобачить?..
- Тут тебе не ворлд оф варкрафт! – гаркнул хозяин, с размаху опустив кулак на стол. В сахарнице недовольно заворочались кусочки рафинада. – Тут, кудрить-раскудрить, Мурманская область!
- Ладно, ладно, не кипятись, дурость парень сказанул, - вскинул ладони в успокаивающем жесте участковый. – Так чего, поможешь? Есть хотя бы мыслишки, кто мог оленя свести?
- Может, цыгане? – робко предположил помощник.
- А может, инопланетяне? – передразнил шаман. – Ты вспомни, начальник, как будто это в первый раз у тебя на участке такое.
- То-то и оно! – участковый воздел палец к потолку. – Сначала в Нильме, потом у нас… Я думаю, это все Похититель Оленей.
- Да ну! Неужели оленей похищает Похититель Оленей?! – всплеснул руками шаман и лихо приложился к огненной воде.
- Ну тебя, - обиделся начальник. – Я серьезно говорю. У меня тут, знаешь ли, не бандитский Петербург, места тихие, всего и было, что три года назад егерь по пьяни пальбу устроил, да еще олени эти… Ну и Даниловна, конечно.
- Ого, она живая еще? – оживился хозяин. – И чего на сей раз случилось?
- Да шут ее разберет, не то кот у ней дрозда спер, не то дрозд кота… Совсем из ума выжила, ведьма.
- А воробей у ней корову не унес? А потом свободной лапой оленя подхватил и был таков, птица Рух, кудрить ее так…
- Да я давно привык ее не слушать. Но олень – это тебе не кот блохастый, он денег стоит. Знаешь, у кого украли-то?
- Ну? – шаман пошептал что-то на кусочек рафинада и бросил его в стакан.
- У финна, - многозначительно произнес участковый.
- Храбрые ребята, - присвистнул хозяин. – Валыч, он хоть и финн, вроде как, а по характеру – что твой горец! А уж за оленей своих глотку порвет, это точно.
- Так поможешь? За мной не заржавеет.
Шаман пожевал губами и, наконец, сдался.
- А, ладно. Допивайте, и поедем к Валычу, посмотрим, что к чему.

Еще прежде, чем примостившийся на берегу широкой губы домик показался из-за поворота дороги, в окна УАЗика ворвалась потоками грязная финская брань. Никто из пассажиров и слова не понимал, но общий смысл каким-то непостижимым образом улавливался.
Сам финн, смешной сухощавый старичок с роскошными усами, носился по лодочному причалу, потрясая ружьем. Сердобольная продавщица тетя Таня, причитая, пыталась его увещевать, но без видимого успеха.
- Володя! – завопил старик, едва участковый вышел из машины. – Ты вернулся, Володя! Ты представляешь, да? Он его на лодку погрузил! На лодку, Володя! Моего Патрика, лапушку моего, любимого, Володя, любимого! Он же у меня в кино снимался, ты понимаешь, Володя? В кино снимался! Оленя играл!
- Так он и есть олень, - нерешительно заметил помощник участкового.
- Я его убью, Володя, понимаешь, убью! Я весь залив минами перегорожу, Володя! У меня капитан третьего ранга знакомый, Володя! Мы этого гада пустим на дно! Мы его…
- Отставить самоуправство! Ты, Вал Валыч, не горячись, ты лучше покажи, откуда оленя увели.
- Как откуда увели, Володя?! Как откуда?! У меня увели, Володя, прямо из загона увели! Вон там он стоял, мой Патрик, вон там моя кровиночка стоял!..

Несколько минут собравшиеся в почтительном молчании наблюдали за шаманской пляской вокруг оленьего загона. Оставшиеся олени боязливо прислонялись к ограждению, косились на старого знакомца, которого прежде безбоязненно подпускали к себе для осмотра и лечения. Правда, прежде он и не танцевал. Наконец шаман остановился, втянул носом воздух и торжествующе возгласил:
- Ага! Запах детства!
- Чего? – осторожно переспросил Вал Валыч.
- Папиросы «Арктика», говорю, - пояснил шаман, нашарив в зарослях голубики окурок и предъявив его публике.
- Володя, да что ж это, Володя?! – у несчастного финна аж усы задергались. – У меня оленя свели, самого лучшего, Володя, а он бычки собирает!
- Этот окурок приведет нас к похитителю, - укоризненно пояснил шаман. – Смотрите!
«Арктика» взмыла в воздух с его ладони, зависла на уровне лица, повертелась и устремилась к морю.
- Валыч! Лодку тащи! – тюленем взревел участковый.
Вчетвером под тревожное квохтание тети Тани отвязали от изгороди новенькую моторку, столкнули по ржавым рельсам в воду. Окурок нетерпеливо вился вокруг, Вал Валыч приговаривал: «Давай, родненькая! Не подведи!» и похлопывал лодку по крутому борту…
- Еще бутылку шампанского об нее разбей! – не выдержал участковый. – Заводи давай! Будем брать гада!
Родненькая не подвела и, едва поспевая за окурком, бросилась в погоню по горячим следам. Валыч, грозно потрясая ружьем, стоял у руля, Володя, чувствуя себя неуловимым мстителем, выудил из кобуры Макаров, шаман то и дело зачерпывал горстью морской воды, что-то нашептывал и развеивал ее по ветру. Помощник участкового молчал, осознавая важность момента. Предстояла схватка с преступником.

А преступник сидел на замшелом валуне, испещренном узорами лишайников, и то и дело шикарно прикуривал, чтобы хоть ненадолго разогнать озверевший гнус. Олень Патрик беспокойно пофыркивал, то и дело терся о камень рогами, норовил лизнуть руку своего похитителя или украдкой заглянуть ему в глаза. Глаза у Патрика были большие и печальные.
«Тоска, - лениво подумал похититель, стараясь выбросить из головы проникновенный взгляд жертвы. – Так ведь можно до старости оленей воровать. Пора завязывать, найти себе нормальную работу… Уже и налоговая мной заинтересовалась, и родители, похоже, начинают догадываться, что я не таксист. Наверное, им кто-то рассказал, что тут дорог нет… Эх, вот бы мне, что ли, волшебную дудку, дунул бы в нее – и олени со всей округи сами бы за мной пошли. А там куплю себе домик у моря… Средиземного… Завяжу с этой проклятой работой. Вообще с работой завяжу. А родителям скажу, что подвез миллионера, и он меня щедро вознаградил. Заживу по-людски… Еще и сказки обо мне слагать будут. Похититель Оленей – звучит, а?»
Патрик предпринял новую попытку воззвать к совести Похитителя Оленей, но получил тычок болотным сапогом в нос и разобиделся окончательно.
«Наверное, я злодей», - отметил про себя парень. Мысль ему понравилась, он даже собирался ее записать, но не успел – на горизонте показался новенький внедорожник. Автомобили здесь показывались на горизонте не каждый день, а хорошие и подавно, так что сомнений быть не могло – приближался клиент.
- Куда ж они тебя грузить собираются? – вслух спросил похититель у похищенного, но тот лишь презрительно дернул ухом и принялся демонстративно щипать чернику.
- Точност – вэжливост королей, - вместо приветствия объявил клиент, едва бритоголовый охранник расторопно помог ему выбраться из машины.
Похититель по-королевски вежливо промолчал – это была не похвала в его адрес, а констатация собственной пунктуальности. Клиент, постоянный и единственный, был директором консервного завода где-то в Кандалакше, и одним этим внушал ужас всему живому. Зачем ему в таких количествах требовались олени, исполнителя не интересовало – у богатых свои причуды. Вот он, когда разбогатеет, тоже парочку заведет… Причуд, не оленей.
- Хароший, да, - одобрил директор, придирчиво оглядев Патрика со всех сторон.
- Он еще в кино умеет сниматься. Дрессированный. Надо бы накинуть немного, а, Васо Петрович?
- Евген, дарагой, - мигом помрачнел клиент. – Я тэбэ дэньги за олэнь плачу, а нэ за Гоша Куценко. Я думал, мы дагаварылись.
Двое рослых охранников, что маячили у него за спиной, всем своим видом продемонстрировали, что они тоже так думали.
«А хорошо бы было сейчас выхватить пару пистолетов, со словами «Ни хрена я не согласен!» разрядить их в эти тупые бритые головы, вскочить на оленя верхом и умчаться на закат… Хотя к черту оленя, пристрелить всех троих и забрать их машину. Или…»
- Евген, ты нэ слышишь, да?!
Вместо ответа парень вдруг выхватил два воображаемых пистолета откуда-то из области талии и наставил их на охранников. Те отшатнулись, потянулись за настоящим оружием, но директор раздраженным жестом остановил их.
- Нэ обращайте внымания, Евген всэгда такой.
- Ну и кто теперь бо… Ой, в смысле, конечно, Васо Петрович, уговор есть уговор.
Клиент удовлетворенно кивнул и уже полез в карман за деньгами, когда вдруг заметил что-то странное. Что-то странное, разогнав облака гнуса, зависло над похитителем, нетерпеливо подрагивая, словно охотничья собака, принявшая стойку. И это что-то очень напоминало окурок от папиросы «Арктика».
- Всем оставаться на своих местах! – торжествующе рявкнул участковый, выламываясь из зарослей, и для солидности пальнул в воздух.
Неизвестно, в каком именно кино снимался Патрик, но звук выстрела он явно расценил как команду «Мотор!» и вдохновенно понесся прочь, картинно подпрыгивая.
- Патрик! – участники сцены еще не успели оправиться от шока, когда к ним присоединился новый персонаж, вооруженный и исполненный решимости. - Володя, он убегает, Володя!
Директорские охранники не могли, наверное, похвастать сообразительностью, но на уровне инстинкта что-то подсказывало им, что усатый старик с ружьем, несущийся на вас и орущий благим матом на непонятном языке – это опасно. Оба как по команде выхватили пистолеты, и быть бы кровопролитию, но оружие сперва отказалось повиноваться, а потом и вовсе бессовестно переметнулось – в буквальном смысле - к новому действующему лицу подозрительно шаманской наружности. Охранники, истово крестясь, попятились, прячась за широкой директорской спиной. Обладатель широкой спины молча открывал и закрывал рот, то провожая взглядом оленя и усача с ружьем, то опасливо косясь на Евгена, который упоенно перекатывался по траве, паля во всех без разбору из виртуального оружия.
- Это еще что, - фыркнуло подозрительное лицо, брезгливо отшвырнув трофеи. – Показать настоящее шаманство?
- Не-не-не, - поспешно замотали головами охранники и, переглянувшись, запрыгнули в машину.
- Э, куда?! – возмутился директор, но внедорожник уже сорвался с места и, никем не преследуемый, запрыгал по ухабам в сторону горизонта.

- Началник, я тэбэ говорю, этого дурака забирай совсэм, по нэму болныца плачэт, а я чэстный чэловэк, я нэ знал, чьто олэнь крадэный. Как раз хотэл у нэго докумэнты на олэнь спросыть!
- Разберемся, - дежурно заверил участковый. Он порядком устал и теперь наслаждался заслуженным отдыхом, расположившись на корме финской моторки. Пришлось решить задачку в духе «волк, коза и капуста» - Патрик в лодку не помещался, и его решено было везти назад в плоскодонке похитителя, взяв ее на буксир. Одного его там оставить Валыч не позволил, сам к нему не сел – не доверял посторонним управление «родненькой». Посадить туда злодейского Евгена или господина директора было бы безрассудно, сесть самому – еще безрассуднее, ибо нужно было следить, чтобы горячий финский парень не прибег к суду Линча. Шаман отказался по религиозным соображениям. Вариантов оставалось немного.
Впрочем, вариант в обиде не остался. Напротив, он принял возложенную на него миссию с достоинством и теперь сидел на носу плоскодонки и задумчиво вглядывался в горизонт, наслаждаясь важностью момента. Как-никак, правосудие восторжествовало.

[Рапсодия >>>]

(интересно, Рапса наберет 400 сообще авторская, авторская редакция!)


Несколько неосторожных слов, сказанных между второй и двенадцатой минутой антракта

Когда колыхание занавеса наконец успокоилось, и мы все смирились с мыслью, что магия "Акрополя" милосердно отпустила нас в буфет за кофе и пирожными (и тут же поняли, что никто из нас никуда не уйдет из этого зала даже после окончания представления), мой сосед обратился ко мне.
Я думал, он захочет поделиться впечатлениями – все-таки ритуальный театр мало кого оставляет равнодушным в первый раз. Но неожиданно речь пошла совсем о другом.
– Скажите мне, чего вы хотите больше всего? – поинтересовался он.
– Прямо сейчас? – я поднял бровь. Отчаянно не хотелось признаваться, что захвачен врасплох, так что я отшутился. – Чашку кофе... и пожизненный билет на спектакли Гротовского.
Вам нравится? – внимательные глаза, казалось, не допускали даже намека на иронию.
Я пожал плечами.
– Да. Но это неправильное слово – разве можно сказать "нравится" о реакции толпы, загипнотизированной пророчествами экстатического жреца, фанатика? Толпа чувствует, как чья-то воля вовсю хозяйничает у них в головах, толпе неспокойно, но она настолько заворожена происходящим, что не смеет и раскрыть рта. Разве вы сами не чувствуете...
– Постоянно, – перебил он меня, властно простирая вперед ладонь. – Но мне будет жаль, если вы потеряете это ощущение: лучше пусть будет кофе. Расскажите мне о нем. Подробно, не упуская ничего.
С каждым словом этого разговора я понимал все меньше и меньше, но моя тревожность слишком была успокоена еще мечущимися по залу отзвуками спектакля, и я послушно заговорил о кофе. Завораживающие переливы черного и темно-коричневого, терпкий запах, заставляющий ноздри трепетать в предвкушении, горечь медленного истечения глотка по гортани, аромат сахара... Я и сам не заметил, как увлекся и скоро поймал себя на том, что говорю уже о специях, корице и мускатном орехе, кардамоне, об обязательной ритуальной щепотке соли, священном моменте снятия с огня перед точкой кипения, и – наконец-то, нетерпеливо вдыхая пар, пригубив и обязательно обжигаясь...
Я запнулся.
Отец-исповедник смотрел на меня с грустной улыбкой.
– Больше не хочется? – сочувственно поинтересовался он.
У меня действительно словно испарялись слова с языка. Уже готовые прозвучать, они вдруг теряли вкус, даже сам смысл...
Как теряла свой вкус воображаемая чаша с кахвой.
Начисто.
...Это был очень странный разговор.
Да, вы правы, Гротовский – совершенство, отказ актеров от себя – новый буддизм, подлинный и непритворный. "Акрополь" – драгоценность, "Apocalypsis cum figuris" – шедевр. С кем имеете честь? Коллекционер, собиратель; в целом, неважно. Не беспокойтесь, вкусовые рецепторы скоро восстановят работу. Спасибо, это было превосходно сыгранное ощущение, вы сами немного актер, такое редко где встретишь. Особенно сейчас...
– Вам не кажется, – я невидяще смотрел на него и мимо него сразу, еще не очень понимая, верить ли произошедшему, – что о некоторых гениях можно говорить все, что угодно, лишь бы звучало достаточно неординарно? Их не понимают, причем не понимают настолько, что зрители, каждый из которых видит совершенно разное, умудряются вместе с тем обмениваться мнениями и – понимать друг друга. Если бы я был автором, я в отчаянии пустил себе пулю в лоб...
Он улыбнулся; моя детская попытка уйти от реальности в искусство (подлый поступок, достойный критика, но не автора) развеселила его.
– Вы мне понравились. Легко увлекаетесь, хорошо говорите, и все принимаете на веру. Хотите, я расскажу вам правду? Однажды, проснувшись в один из обычных серых дней, я вдруг понял, что владею словами, способными разрушить Мультверсум. Всего лишь несколько коротких фраз Невообразимого, слишком тяжелых для миропорядка, слишком совершенных, чтобы их произнести под этим небом. Я чувствовал их в себе, как свинец, растворенный в крови, я захотел наконец выкрикнуть их, потому что не мог больше терпеть – и тогда мне запечатали память, отняв по глупости доставшийся дар. – его губы изогнулись саркастической усмешкой, но за подрагивающими уголками залегала спрятавшаяся боль. – С тех пор я ищу их. Такие вещи не исчезают бесследно. Как знать, может быть, именно в вас живут слова, растворяющие в себе космос?
– Думаю, каждый человек в этом партере хранит в себе целые поэмы таких слов.
– В этом-то все и дело. В сакраментальном Начале, как вы помните, обошлись всего одним.
– Звучит захватывающе, – я кивнул, представляя, каково это – быть величайшим поэтом без права на печать изданий. – Таких людей, должно быть, следует называть магами.
– Возможно. Но вы не верите мне.
– Не верю. Если бы вы произнесли хотя бы одно из тех самых слов – пал бы на колени, не задумываясь… – меня начала увлекать эта игра, пальцы дробью забегали по подлокотникам. – Сидите смирно, и я расскажу вам о вашей природе. Вы – дьявол. В прошлом – один из лидеров экономики Геены по годовому душеобороту, устойчивые гарантии исполнения желаний, обслуживание, скидки для постоянных посредников, сейчас – насытившийся гедонист на отдыхе. Торговля наскучила вам, да и люди нынче не те – храбрых дровосеков, стойких монахов и рыцарей след простыл, остались преуспевающие саморазрушители, которые справляются с собой без всяких козней зла. Теперь вы – дьявол искусства, и кропотливо выбираете из мясистых оснований драгоценные осколки разбитых душ. Это ваше хобби, как собирание монет или марок. Из этих осколков вы собираете цветные витражи, где находится применение каждому кусочку – будь то слепок медленно надвигающегося ужаса, или воспоминание о птичьем крике. Ну как вам? – я откинулся на спинку кресла, довольный построенной химерой, благо на то были причины – новоиспеченный дьявол казался слегка обескураженным. Впрочем, уже скоро он рассмеялся, и вежливо похлопал мне, сцепляя подушечки пальцев:
– Браво! Сказать по правде, я не так уж и уверен, что так не есть на самом деле.
– Поверьте, совершенная правда, – я уже был убежден собой до того, что почти чувствовал легкий запах серы, – Хотите, придумаю вам с десяток желаний для вашего собрания?
– Не годится, – он помотал головой с неподдельной грустью. – Фантазии, выдумки и прочую ложь мы распознаем мгновенно. Только настоящее. Только ваше.
– Какая жалость!
– Увы. Посмотрите на это с приятной стороны – какой прок иначе был бы в коллекции?.. Но довольно, сегодня вам везет – вы получаете правду в обмен на ложь. Слушайте же, как все на самом деле.
Против воли я замер, встревоженный похолодевшим тоном разговора. Набежавшее веселье смыло, как волной – то ли предчувствие… то ли оно тоже было выпито моим визави.
– Все, что вы видите перед собой – ложь, и мой облик – тоже ложь. Мой голос, жесты, фигура, моя одежда, память, мысли – ничего из этого не существует. Я давно забыл собственную форму и очертания, и знаю только, что я – голод, который жаждет быть утоленным, используя для этого все. Как Невидимка был вынужден одевать пальто, шарф и перчатки, чтобы казаться Человеком, так и я одет в собственную внешность, привычки, поведение и пристрастия. Не торопитесь объявлять меня абсолютным нулем по шкале сенсорики – это скорее сродни мании, присущей каждому. Не желая казаться уродом, вы заимствуете походку и манеру держать себя у успешных людей, ослепленные светом ритуала-искусства, крадете его понимание – и тут вы правы, чаще всего не у автора, а у наиболее убедительного из ораторов. Стыд? Страсть собрать в себе лучшие достоинства человека? Как бы то ни было, мне необходимы ваши желания и мысли, как необходим воздух. В какой-то мере я действительно питаюсь ими.
– Мрачная картина, – я против воли поежился, переводя взгляд на все еще висящий занавес. – Что же будет, если вас не накормить?
– Вполне вероятно, что я забуду себя и разложусь на бессмысленную цепочку атомов, – спокойно сказал он, как будто речь шла о не заслуживающей внимания рутине. – Поскольку единственное, что связывает меня с нынешним собой – это пальто, снятое – фигурально выражаясь, разумеется – с мужчины в переднем ряду, или очки, позаимствованные у конферансье, или преходящая любовь к кофе, взятая у вас…
Я предпочел не отвечать – слишком спокойно он говорил об украденной вещи, которую только что едва ли не вырезал из моих нервов. На несколько секунд повисло острое, неуютное молчание, сквозь которое поневоле сквозили мысли о том, что каждый мой вдох, каждое движение пальцев или интонация с легкостью могут быть взяты, без доверенности на хранение и пользование, превращены в собственные привычки, и – останется только подать это с мастерством, превышающим мое, чтобы автором признали не меня, а кого-то другого.
То же происходит с режиссером, который берет пьесу драматурга, делая из нее нечто лучшее, известное, запоминающееся. Режиссер – и его актеры…
– Антракт затягивается, – заметил я, взглянув на часы. – Уже пять минут сверх.
Он ответил безжалостно, не поворачивая головы:
– Спектакля не будет. Первый акт окажется последним. Они были слишком искренни, слишком сильно отдали себя… я ничего не мог с собой поделать. Неужели вы не заметили перепуганных лиц на сцене перед тем, как опустился занавес – в тот самый момент, когда они забыли, что именно им нужно переживать?
– Нет, – прошептал я, с ужасом глядя в его глаза, в которых тонул огромный «Акрополь». – Не может быть… Скажите мне, скажите правду, на этот раз на самом деле – кто вы, чтобы я смог забрать это у вас!
Он долго и молча смотрел сквозь меня.
За это время, казалось, успели уйти все зрители, не дождавшиеся продолжения премьеры и даже извинений конферансье, который забыл, за что следует извиняться.
Мы остались вдвоем в темном и опустевшем зале, ожидая ответа, который для одного должен был быть произнесен, а для другого – услышан, остались, чтобы без свидетелей провести отвратительный акт кражи…
И на его лице вспыхнула настоящая, неподдельная растерянность.
– Я… не помню.
И в этот же миг я почувствовал в крови осадок, словно она сгустилась в свинец или ртуть. Горечь собранных внутри себя чувств – они исчислялись миллионами, и соединялись в слова слишком тяжелые, чтобы быть произнесенными.
Но как раз это и было совершенно не нужным.