Волшебное зеркало, неофициальный конкурс

Где-то на Улице Творцов маленький домик с остроконечной черепичной крышей притаился среди других… Будь это обычная улица – почти автоматически можно было добавить «таких же», но нет – здесь у каждого строения или местечка есть неповторимый образ… Разве можно спутать «Мансарду» и Парк писателей? Или Башню Гарпий? Только если изрядно набраться...
Впрочем, мы ведь хотели говорить не о доме, а о его обитателях.
Если бы кто-нибудь скрытно, не тревожа не только тишину, но даже воздух, призраком вошел в дом, то увидел бы: на ковре, скрестив ноги, сидел старик. Его белесые, подернутые мутной пленкой глаза, не мигая, смотрели в стену. Там на потемневших от времени крюках был закреплен отполированный до блеска лист металла. Изредка пробегающие по нему сполохи никак не походили на солнечных зайчиков – тем попросту неоткуда было взяться в сумраке комнаты. Все окна плотно закрывали тяжелые темные шторы.
Скрипнула, отворяясь, дверь, ей в унисон отозвались половицы под чьими-то ступнями. По комнате поплыл будоражащий ноздри аромат яблок и шиповника.
- Что скажешь? – поинтересовался старик, не поворачивая головы.
Вошедший подошел к приземистому столику и опустил на него поднос с дымящимся чайником и парой изящных чашечек. Затем обернулся к стене, глядя на мерцающий лист металла.
- Глупая железка окончательно свихнулась, - слегка разочарованный голос был мелодичен, высок и принадлежал мальчику-подростку.
- Ой ли? – парировал старик, в его интонациях послышалась насмешка.
- Конечно! - горячо и чуть обиженно подтвердил молодой голос. – Раньше оно истории интересные показывало. Ну… про героев, или про этих… как их? Драконов. Про принцесс всяких. А то и вовсе непонятное – про чужие планеты и межзвездные корабли. Со счастливым концом. Или с грустным – но все же... А теперь? Какие-то картинки бессвязные.
- Ты присмотрись, - посоветовал старик.
Мальчишка послушно опустился на пол. Некоторое время оба молчали.
А на слабо светящейся металлической поверхности сменялись изображения. Хрупкий кораблик, бесстрашно скатывающийся по волне величиной с гору. Странные саблезубые звери, по-хозяйски вышагивающие на фоне подсвеченных закатным солнцем трав. Размытая дождем дорога и одинокий путник, такой же серый, как грязь под его ногами. Огонь в очаге, холодный осколок луны. Причудливой формы стеклянные колбы с пузырящейся на дне жидкостью и неведомые механизмы, движущиеся в соответствии со своими непостижимыми законами. Бесконечные лестницы и крутые обрывы. Сверкающие от избытка роскоши интерьеры и запыленные развалины…
- Конечно, красиво, - нарушив тишину, протянул мальчик. - Но ведь только дразнит! Во всем этом нет никакого смысла! Оно ни о чем не говорит.
Старик улыбнулся уголками губ.
- Просто нужно научиться смотреть чуть иначе – тогда даже в одной единственной картинке ты сможешь увидеть множество разных историй.
- Я не понимаю.
- Я тебе покажу, - старик обернулся к занавешенному окну, - Выйди на улицу и пригласи в гости тех, кого встретишь. Покажем им наше волшебное зеркало. И пусть каждый из них расскажет тебе, о чем ему поведала… железка.
Мальчишка недоверчиво покосился на старика, но перечить не стал.
Когда дверь с прощальным скрипом закрылась за его спиной, старик поднялся. Пелена спала с его глаз, и взгляд их сделался ясным и цепким. Старик посмотрел в волшебное зеркало. Или в железку – кому как больше нравится. Та продолжала выдавать бессвязные образы.
Старик усмехнулся и направился к притулившемуся в углу комнаты серванту, достал еще несколько чашечек, расставил их на столе. Поднял наполненный ароматным напитком чайник и водрузил на керамическую подставку с зажженной в полом нутре низенькой свечой. Затем опустился обратно на ковер подле стены. Ясные глаза вновь потускнели, подернулись туманной дымкой.

Мальчишка спустился по узенькой темной лестнице и вышел из дома. Он очень надеялся кого-нибудь встретить там, на Улице Творцов.

(с Хигфом)


Внимание!
Размер конкурсной работы увеличен до 10 000 знаков, внеконкурсной - до 12 000 знаков.

Правила конкурса

1. Участвовать в конкурсе может любой зарегистрированный участник портала Прикл.ру.
2. Произведение, поданное на конкурс, должно быть собственного сочинения. Жанр и стиль - свободные. Допускаются как проза, так и стихи.
3. Основой для конкурсной работы являются предложенные координаторами изображения.
Они подаются в различных вариантах на выбор: отдельными изображениями или как коллаж из трех составляющих.
Изображение может служить как основным сюжетообразующим элементом произведения, так и его деталью, либо отправной точкой для чего-то большего. Степень соответствия определяется по следующему принципу: может ли предложенное изображение служить иллюстрацией к произведению?
Окончательное решение о степени соответствия остается за координаторами, которые при необходимости вступают в переписку с автором.
4. Работы на конкурс принимаются по 23 часа 59 минут 7 сентября 2009 года включительно.
5. Размер произведения: не более 7 000 символов с пробелами.
6. Произведение не должно содержать ненормативной лексики, однако на жаргонные слова запрет не распространяется.
7. Грамотность на уровне проверки орфографии в Ворде.
8. Запрещены - слишком натуралистические описания сцен секса и/или насилия с детальным описанием самого процесса.
9. Координаторы – higf и Reylan.
10. Конкурс является анонимным. Готовые произведения следует отсылать в течение указанного срока в виде личного сообщения ОБОИМ координаторам.
11. Работы принимаются по принципу "один участник - одна работа".
Если произведение написано в соавторстве с другим пользователем форума - оба автора не могут подать других работ, написанных самостоятельно или с кем-то еще.
12. Вне конкурса принимаются произведения, соответствующие теме, не более 10 000 символов с пробелами.
13. Координаторы могут принимать участие в конкурсе и голосовании.
14. Все произведения будут выкладываться в данной теме. После истечения срока приема в этой же теме будет проведено голосование.
15. Принять участие в голосовании может любой зарегистрированный участник портала Прикл.ру; необходимо назвать три лучших произведения, ранжировав места. Не допускается оставлять пустые места в тройке. Отзывы на произведения приветствуются.
16. При голосовании участник обязан прочитать все работы.
17. Все авторы должны принять участие в голосовании! Иначе их работы будут дисквалифицированы.

А вот и изображения-темы. Все картинки кликабельны для просмотра в большем размере.

Тема первая


Тема вторая


Тема третья


Копирайты.
Второе и третье изображения взяты с сайта highresolution.ru. Первое собрано из набора клипартов.

Если есть вопросы - лучше всего их задавать организаторам в ПМ. Если ответ будет важен для других участников - мы дополним информацию в теме.

Ждем ваших работ!

Видение первое

Валаам

Этот берег остыл.
Только чайки безумные носятся, всех свысока будоража.
Этот берег остыл.
И остыла душа. Потихоньку, как кофе, что долго стоит.
Этот берег остыл.
Небосвод голубой, как обитель тоски, как последняя наша…
Как последняя цель, искупленье от зла и прощенье обид.

Я туда не приду.
Не прочту письмена, все посланья от тех, кто уже не вернётся.
Я туда не приду.
На могилах кресты рассыпаются в прах от набата времён.
Я туда не приду.
Этот берег, увы, получил от судьбы мало лучиков солнца.
Мало лучиков стрел, поражающих цель, исторгающих стон.

Время словно в цепях.
И не выйти теперь ни вперёд, ни назад. Это центр циферблата.
Время словно в цепях.
Шаг отсюда – побег, ведь из памяти что-нибудь трудно стереть.
Время словно в цепях.
Если даже нельзя, если даже никак, есть холодное «надо».
Есть холодное «на». И ослушника ждёт поруганье и смерть.

Этот берег остыл.

Сообщение отредактировал higf - 3-09-2009, 22:52

Внимание!
По просьбам участников, поскольку половина присланных работ пролезает по размеру только во внеконкурс, размер конкурсной работы увеличен до 10 000 знаков, внеконкурсной - до 12 000 знаков.
Просим извинить за внесение корректив во время конкурса и надеемся, что такое более не повторится. Во всяком случае, сроки точно смещены не будут, а потому ждем ваших работ!

Видение второе

По дороге шли три путника, уставшие и голодные. У всех троих была одна мечта- добраться до Аскандера, города магов и охотников, здесь, в княжестве Валдамир, что на Аравийском полуострове между Оманом и Йеменом. Каждый из путников был одет по- разному, и это говорило об уровне их жизни и давало пищу для размышлений, кем они могут быть. Самый первый из этих троих был высокий, закутанный в длинный черный плащ, в маске, закрывающей пол-лица, на поясе висел меч, за плечами латанная-перелатанная котомка. Вторым путешественником была девушка в красивом алом плаще, отороченным мехом, с золотыми волосами и зелеными глазами, а третий путник, как и первый, был закутан в черный плащ, что и не давало понять, кто эти двое- мужчины или женщины.
- Госпожа Странствующая,- обратилась девушка к самой высокой фигуре в черном, - скажите, нам далеко еще идти?
- Заночуем на перевале через два часа,- хриплым голосом ответила собеседница.
- Хорошо,- покорно сказала девушка.
Ночь постепенно опускалась на землю, становясь то густо черной, то немного разбавлялась светом луны, выглядывавшей из-за туч. Все трое продолжали идти молча. Наконец, показался маленький домик на перевале, как и обещала Странствующая.
- Здесь и остановимся,- то ли спросила, то ли подтвердила девушка в алом плаще.
Двое спутников девицы оставили свои вещи у порога, и стали устраиваться на ночлег. Хозяин постоялого двора смотрел на троицу, расположившуюся за столом.
- Что, что же вам могло понадобиться в этом проклятом городе? В этой проклятой христианами стране?- спросил он, ставя тарелки с едой пред путешественниками.
- Там есть дело, которое мы должны завершить,- ответил третий путник, сняв капюшон плаща. Это был молодой юноша лет двадцати- двадцати пяти, внешне похожий на девушку в алом плаще.
- В наш тринадцатый век на нас нападают те, у кого кресты, и проклинают, особенно Папа Римский,- грустно усмехнулся владелец таверны.- Проклинают, жгут наши села и убивают детей. Мы видим, что Странствующие умирают в неравной борьбе с ними, ибо князь наш ничего не делает. Странствующих все меньше и меньше, они умрут скоро, и тогда мы все умрем тоже. Так не идите в Аскандер, идите в другое место, прячьтесь, бегите! Спасайтесь от крестоносцев!
- Мы не крысы, чтоб бежать с тонущего корабля,- резко ответил парень.- И мы дойдем до Аскандера. Чего бы это ни стоило. Лучше скажите, что сегодня за ночь, что у вас празднуют в деревне?
- Сегодня ночь святой Иоанны, ночь, когда на землю выходит вся нечисть, ночь, когда силы зла берут власть в свои лапы и правят недолго, но жестоко,- прокаркала своим голосом Странствующая.- Сегодня многие в надежде умалить эти темные силы и приносят человеческие жертвы. Я права, хозяин?
- Да, вы правы, госпожа. Что-нибудь еще принести?
- Нет, спасибо.
- Хорошо.
Хозяин таверны ушел, оставив всех троих сидеть в гробовом молчании.
- Что дальше, Иоанна?- спросил парень у Странствующей.
- Мы просто выполним свою работу, и все. Денег с них брать мы не будем, поможем просто так,- ответила та, которую назвали Иоанной.
- Хорошо.
- А ты, Хазиф и ты, Айше, что вы скажете?
- Да, согласны,- утвердительно ответила золотоволосая девушка.
- Хорошо. Тогда отдохните час, и приступим.
Все разошлись по разным комнатам, и только они ушли, как началась та безумная вакханалия, которую предсказывала Иоанна.
В окна таверны стучали когтями неведомые существа из того мира, которого мы так боимся, стояли невообразимые звуки, крики, кто-то молился, но это не помогало, и тогда с душераздирающим воплем молящийся замолкал навсегда.
Через час вся троица вышла из таверны в самую гущу безумства, и ринулась в бой. Из разных концов деревни слышались заклинания, иногда какие-то молитвы, но чаще всего этого были звуки умирающей нечисти, которая неслась прочь с перевала. Иоанна, Айше и Хазиф стояли возле таверны, собрав все свои вещи и готовая тронуться в путь в любой момент. Полдеревни было в крови и трупах, но путников это не останавливало. Им сегодня надо было пересечь перевал и добраться до Аскандера, откуда все Странствующие, маги и охотники всех мастей собирались дать отпор крестоносцам.
Они пошли. Ночь все гуще и гуще обволакивала их своей тьмой, и вот уже луна скрылась за облаками, землю покрыл мрак, но они все шли и шли, не останавливаясь и надеясь не опоздать. К рассвету все добрались до Аскандера, возле ворот которого стояла толпа из таких путешественников, как и наши герои. Кто-то кого-то узнал и беседовал, другие же выбрали самый удобный вариант, и уснули в палатках, принесенных с собой или же наколдованных, а третьи просто бормотали что-то на неизвестных языках. Со всего Валдамира собрались маги, колдуны, ведьмы, охотники на демонов, оборотней, вампиров, пришла даже нечистая сила и светлые существа, для которых решался вопрос, быть или не быть этому княжеству. Наконец, ворота открылись, и вся толпа вошла в город и направилась на городскую площадь, где уже стояла трибуна и восседал старик с длинной бородой и сросшимися белыми бровями.
- О те, кто владеет магией и силой, непонятной простым смертным,- обратился оратор к толпе.- В наш тринадцатый век на нас нападают крестоносцы, Римская церковь нас убивает, а православная считает, что нас предают суду бесчестному. О друзья, сегодня ночью, как мне донесли, начнется проклятие нашей земли, нашего Дома, и придет сам Папа римский, чтоб предать нас всех не только анафеме, но и проклятию. Великодушные братья наши, Русичи, послали нам в помощь своих волхвов, и сегодня ночью мы должны отстоять Дом, где мы родились. Сегодня мы все прочитаем заклинание на защиту, которое нас спасет. Братья и сестры, сегодня в полночь мы все соберемся на этой площади, и начнем спасение. Да благословит нас Господь!
Вся толпа ответила хором «Да благословит» и разошлась. Сегодня всем понадобится максимальная сила.
Хазиф наблюдал за Иоанной, не снимавшей маски даже сейчас. Айше читала Коран, а Странствующая просто медитировала. Каждый нервничал.
- Сегодня ночью один из нас троих останется жить,- произнесла Иоанна, выйдя из медитации.- Один будет жить, а двое умрут. Сегодня умрут многие, но Валдамир будет спасен.
- Что ты такое говоришь?!- ужаснулась вторая девушка.- Не смей, Аллах нас всех сохранит, и мы все будем живы!
- Нет, увы, те, кто переживет нас, те сохранят все эту битву здесь, в этом городе, и ни один из смертных ничего не узнает,- грустно кивнула головой Странствующая, вставая и разминая мышцы.- Увы.
- Ты права, ты Странствующая, и никто кроме тебя не знает многих истин, но подумай, почему мы должны рисковать собой, спасая эту землю, когда она и так мертва?- возразил Хазиф, спрыгивая с подоконника, на котором сидел.
- Ты трус, вот и все,- презрительно бросила девица в алом плаще.- Ты остался б на перевале, имей возможность, но боишься именно того, что ты вступишь в бой. Оставайся здесь, и не погибнешь.
- Как хочешь. Я лично уйду.
Айше ничего не сказала, только еще более углубилась в Коран, и бормотала вслух молитву.
Наступила ночь, такая же мрачная, как и предыдущая. Вся толпа, около тысячи человек, стояла на площади, ожидая сигнала, чтобы начать читать заклинание. Появился оратор, и показал жестом, что надо выйти в пустыню, чтобы спасать княжество. Все двинулись за ним. Мертвую тишину нарушил звук закрывшихся городских ворот, и все вздрогнули. Часы пробили полночь, и вот в пустыне возникли крестоносцы, а с ними вместе Папа Римский, чтобы прочитать отречение от церкви. И тут грянули бравые крики воинов, вся конница и пешие кинулись в бой, в котором выживет только один. Все кричали одно и тоже заклинание, все рассчитывали, что они выиграют, но нет, они умирали, затоптанные конями крестоносцев или пронзенные их мечами. Но самое главное было сделано- вокруг княжества была возведена магическая стена, которая и спасла страну от проклятия. Но, как предсказала Иоанна, многие умерли, кроме тех, кто смог довершить дело и спасти страну.
Спустя много лет эту битву описали и сохранили в виде храма тем, кто в ту ночь, темную и страшную, как сам Дьявол, спас и сохранил свой дом для внуков и правнуков. Среди тех, кто проектировал и разукрашивал храм был и Хазиф, сбежавший тогда. Уже стариком, он понимал, что поступил неправильно, но не мог ничего изменить. Восстанавливая лица тех, кто был похоронен в братской могиле в пустыне, Хазиф надеялся, что там, на небесах, их поступок им зачтется, и они получат праведную жизнь те, кто пожертвовал собой, чтобы спасти свой Дом.

Сообщение отредактировал higf - 7-09-2009, 22:32

Видение третье
вне конкурса

Накануне

Давно хочу в чужом краю
Устроить сечу.
Кого я сразу не убью,
Я покалечу.

Взмахну мечом своим, потом
Взмахну кинжалом.
И будут молнии и гром:
Войны начало.

И пыль взлетит из-под копыт
В порыве диком.
И понесут опять гробы
По избам тихо.

И встанет солнце, как шакал
С кровавой мордой.
И гром раскатит свысока
Свои аккорды.

Видение четвертое

Уникум
С благодарностью К. А.

– Готовность номер один. Начинаю обратный отсчет. Тысяча. Девятьсот девяносто девять...
Женский голос вбивал слова в напряженную тишину, чуть разбавленную гулом мощного генератора. Фразы, как удары молотка – короткие, четкие, выверенные. Вообще-то технику Инне громкоговоритель не был по-настоящему нужен, чтоб докричаться до другого конца зала – огромного, с футбольное поле, уставленного приборами и управляющими панелями.
К краю платформы бочком приблизился Макс.
– Ты там смотри в оба. Впервые не в прошлое, а в будущее...
Я кивнул и резко отвернулся. Не хотелось слушать нашего Капитана Очевидность.
– Девятьсот восемьдесят восемь...
Еще вдосталь секунд-глотков, полная чаша. Больше, чем нужно, чтобы опьянеть от ожидания...
С настойчивостью лезущей на колени кошки внимания требовала память.

На первом инструктаже я, еще зеленый новичок, робко спросил Макса:
– А вдруг я там сделаю что-то не так? И все изменится. Знаешь, эффект бабочки? Как у Брэдбери.
Он небрежно отмахнулся.
– Забудь и не парься. Если мы тебя пошлем, значит, ты там уже был, и все получилось именно так. А если кто может что-то изменить, то его просто не пустит. Я б сам пошел! Думаешь, почему тебя к нам взяли? Сколько народу – как горох об стенку, хоть машина и работает. Уникум ты... Время заботится о себе. Оно заранее знает.
Я тогда не понял, что меня ждет.
Слова, дошедшие до ума – лишь информация.
Полгода целыми днями меня учили драться, прятаться и всячески выживать; запоминать, чтобы вернуться и рассказать все. Ночные гипносеансы втискивали в память языки, живые и мертвые.
Потом мы поехали к Трое. Отправляться надо было с холма Гиссарлык – машина перемещала только во времени, но не в пространстве.
Я все еще был идиотом, даже пройдя по развалинам города. Полным кретином.
Гул, обратный отсчет – и я оказался на улицах, по которым еще ходили современники и враги Аякса и Одиссея. На краю торговой площади.
Рынки почти не изменились с тех пор. Даже смесь запахов та же: вязкая, густая, сливающаяся воедино, где уже не отделить вонь гнилых овощей от аромата пряностей. Разве что кричали погромче, не стесняясь нарушить общественный порядок, да дядьки с россыпью фруктов были одеты не в фабричный ширпотреб, а кто в туники, кто в откровенное рванье, которое и не назвать-то никак.
Купив финики, я бродил по улицам, позабыв все уроки, очарованный живым прошлым, и вдруг чья-то рука больно сжала плечо, рванула замечтавшегося туриста, выдернула в последний миг из-под конских копыт. Вздрогнув и тяжело дыша от запоздало хлестнувшего, но не потерявшего силу испуга, я некоторое время остолбенело смотрел вслед прогрохотавшей колеснице. Попасть в дорожное происшествие за три с лишним тысячи лет до своего столетия было бы смешно...
Спасителем оказался высокий старик с удивительно прямой осанкой.
– Благодарю. Э... Радуйся, – вспомнил я положенное приветствие.
– И ты радуйся! Хотя чему? – его плечи опустились. – Недолго нам радоваться осталось.
Сам не заметил, как оказался гостем в его доме. И только там, за разбавленным по обычаю вином, провожая взглядом стройную девушку, что прислуживала нам – его внучку – я понял.
Сердцем понял.
Гектор уже погиб. И Ахилл тоже, но все равно троянцы почти не высовываются из-за Скейских ворот, надеясь на прочность стен. Сколько им осталось дней? Им – не точке на карте, не главе в учебнике, а этим вот людям рядом? Старику, прячущему за тяжелыми веками печаль. Девушке с лукавым взглядом, у которой жених есть, копейщик в царском войске. Да вот не до свадьбы нынче...
Хозяин оторвал меня от раздумий, положив руку на плечо. Заговорил неожиданно торжественно.
– Прости, но я пригласил тебя в гости не просто так. Я жрец Крона, повелителя времени, и вижу, что ты отмечен моим богом. Я, недостойный, хотел бы знать больше.
Любой бы растерялся. Такого никто не предвидел. И я ляпнул:
– Я... нет, не избранный. Я просто из будущего.
Он сразу поверил. Почему?
– Расскажи, – старик протянул ко мне руки, которые выжелтили года, – что будет с нами?
Я молчал.
«Ты умрешь, – молчал я, – тебя убьют, еще не успеет истаять и вновь родиться месяц. Серый, выточенный ветром камень, который я видел вчера – и тысячи лет вперед, – будет памятником над братской могилой, которую сегодня вы еще зовете Троей. Чайки и вороны будут выклевывать ваши глаза, споря за грандиозный пир на руинах, щедро политых кровью.
И твоя внучка умрет, только много позже. А сперва, через считанные дни, послужит утехой похоти ахейских воинов, распаленных убийствами на улицах пылающего города.
Потом ее поделят в числе прочей добычи. Кому достанется? Агамемнону? Нестору? Какая разница! Ее увезут за море рабыней. А этот покинутый всеми вашими богами город будет забыт на века».
Тревога росла в его глазах.
– Кассандра была права?
Кассандра, сестра моя, сестра по знанию! Сказать бы тебе хоть несколько слов, обменяться взглядами. Мы поняли бы друг друга. Да кто пустит к дочери царя?
Правда колола горло рыбьей костью, кипятком жгла гортань, вырываясь наружу.
Я – отмечен Кроном? Я – избранник? Вернее будет – раб времени, раб свершившегося, забава, узник в цепях. Или мы равны, время? Ты тоже пленник неизменности, бессильный что-либо сделать?! Скажи же! Молчишь?..
– Все будет хорошо. Город выстоит, жрец.
Судорожными усилиями, задыхаясь, глотал я горечь правды, и меня буквально рвало ложью. Губы сплевывали противные на вкус слова об уходе врага, конце войны. О великой Трое, коя и в наше время правит окрестными землями.
Я не мог отравить ему последние дни жизни.
А он – верил.

После этого я хотел отказаться. Уйти из проекта. Но под нос сунули контракт и еще спросили – хочу ли я незаметно исчезнуть и оказаться в руках военных, у которых свои интересы, в прошлом совсем недавнем. Я не хотел.
Я побывал в Теночтитлане, когда туда вступил Кортес, в империи инков... Меня часто забрасывали именно перед катастрофами, природными и рукотворными.
Это было логично.
Это было информативно.
Я пытался изменить хоть самую малость...
Макс был прав.

Не раз думал – велика ли разница между религией и наукой? Или они просто называют одно и те же по-разному? Меня выбрали изыскания временщиков конца двадцать первого века – и нередко отличали жрецы, шаманы, священники мест, где я бывал. Нет, не те, что запускали в пожертвования дрожащие от жадности руки, а те, кого называли святыми, отмеченными Богом... или богами – какая разница? Такие встречаются, особенно в дни испытаний.
Но я уже знал, что говорить, когда не можешь ничего сделать.
Все будет хорошо.
Кто бы сказал то же самое мне... Подарил пару глотков лжи.
И чтоб я мог хоть немного поверить.

– Ноль! – последний удар вбил в пыль ожидание.
И зал исчез.

Когда я вернулся, вокруг платформы столпились все. Даже Инна выскочила из своего кресла. Сейчас это не было для них просто научным интересом. Нет, теперь ответ живо касался всех – ведь мы стартовали в нашем городе.
– Ну как там? – Макс протолкался в первый ряд.
Мстительная усмешка изогнула уголки губ. Маской смеющегося трагика мелькнула по моему лицу и исчезла. Я знал, что говорить.
– Все будет хорошо.

Видение пятое
вне конкурса

После 1174

Эдинбург. Дорога в облаках.
Туч в сияющем просвете – ни одной.
Отчего ж дрожит моя рука
Точно после схватки боевой?

Светлым бликом крупная луна
Тащится неспешно в вышину,
И чуть слышно нежная струна
Хороводит неба глубину.

Нас уже не стало. Вышел срок.
Алник, что в Нортумбрии. Заря…
Что такое жизни потолок
Если скотты погибают зря?

Разве мы не баловни судьбы?
Только память прошлого опять
Алчит крови, сталкивает лбы,
Лихорадит, не давая спать.

Хорошо ли, плохо ли – подъём!
И, по лунной стёжке - к небесам.
Грязные, забытые… Уйдём,
Флаг подняв и опустив глаза.

Видение шестое

Засыпай

Они такие родные, такие близкие, удивительно красочные и яркие - ярче, чем фейерверки; незнакомые и от этого еще более интересные, странные, но не пугающие. Они увлекают, ведут за собой, просят окунуться еще глубже, взглянуть еще дальше, взлететь ещё выше. Они… как живые.
Эти сны.
Каждую ночь.
естественно, мы сожалеем, а как же – но ведь по сути ничего не изменилось
Меня зовут Хейзел, и я из тех немногих, кто ложится спать очень рано, а встаёт очень поздно. Еще я из тех немногих, кто не знает имени собственного отца и наотрез отказывается звать «папой» отчима.
И глаза у меня разного цвета.
В общем, как ни крути – редкая штука. Впрочем, не настолько редкая, как, например, сны, повторяющиеся каждую ночь. На самом деле это один и тот же сон, который чуть-чуть меняется из раза в раз. Небо огненного цвета, такое же море – а может, и океан! – и посреди него небольшой островок, кусочек обычной земли посреди ожившей сказки.
Земля на этом островке очень теплая. А вместо солнца в багровых облаках – львиная морда, почему-то совсем нестрашная. И на острове живут люди… наверное, люди.
я обычно не слушал ту ерунду, которая она говорила, но сейчас ее немного не хватает
У них нет имен, поэтому я называю их так, как мне хочется. Старый Рыбак, Куколка, Флейтист, Пара и Сирена – вот и все обитатели маленького рая. С ними постоянно происходят всякие забавные вещи: например, однажды Куколка уронила в воду фонарик, очень расстроилась, что не сможет теперь играть в театр теней и попросила Рыбака выудить его. Но он наловил ей целую банку морских светляков, которые были куда ярче, чем любой фонарик – и Куколка забыла об утрате.
А хотите, я расскажу вам про всех?
Старый Рыбак, говорят, когда-то был на войне и даже был ранен. Наверное, ему не понравилось воевать, потому что, когда он вернулся домой, то утопил ружье в болоте и смастерил себе удочку. Когда мне удается разглядеть его повнимательней, я понимаю, что он совсем даже не старый, просто седой.
Пара – это двое влюбленных, которых никогда нельзя увидеть поодиночке. Они немножко одинаковые, но все-таки разные; я сама не очень понимаю, как у них это получается, должно быть, просто очень любят друг друга. Раньше я думала, что мы с Джои тоже могли бы вот так, но вчера я видела, как Джои целовался с Мартой.
так и думала, что к ней больше никто не приходит
Куколка – маленькая девочка лет девяти. Она и правда очень похожа на куклу.
А Флейтист играет на ветре. Я никогда не видела у него в руках флейту, скорее всего, он её потерял, потому что очень рассеянный. Но когда он постукивает пальцами по чему-то невидимому около рта, кажется, что эта флейта все-таки есть.
Сирена просто русалка. Довольно красивая. Но я её редко вижу, она почти всегда в море. Или в океане… воды вокруг острова так много, и она пахнет ландышами.
Правда, совсем слабо.
Сны про это место я вижу с тех пор, как себя помню, а это достаточно давно. И всё время я наблюдаю за происходящим со стороны, немного сверху и сбоку, как телевизор. И всё время хочется протянуть руку кому-нибудь из этих людей, спросить что-то – да любую глупость, лишь бы убедиться в том, что всё это действительно есть, и я не придумываю Флейтиста и Пару заново каждую ночь.
она выглядит так… спокойно
Я спрашивала школьного психолога, может, у меня раздвоение, растроение или что-то такое, но психолог сказала, что это все от переутомления и не стоит беспокоиться. По-моему, ей не понравился мой взгляд. Он вообще мало кому нравится, и на улице я всегда ношу темные очки.
Сегодня мать снова поругалась со мной. Это не от того, что она злая или что я злая, просто я очень похожа на отца, а она его терпеть не может. И не говорит, почему.
Карий глаз – это у меня от матери. От папы – голубой. А у отчима глаза вообще зеленые и тусклые.
Сегодня мать первый раз ударила меня. Не больно, но очень обидно.
И Джои опять целовался с Мартой; когда они увидели меня, Марта засмеялась, а Джои ничего не сказал, и я уже тогда подумала, что хочу поскорее заснуть, а после того, как мать заперла меня в комнате, я решила, что не хочу больше просыпаться.
Во сне мне ни разу не было больно или обидно.
да, мы надеемся на лучшее
Ничего не изменилось. Те же запахи, тот же ласковый ветер, то же самое тепло от земли; и в волнах плещутся морские светляки, а Рыбак забрасывает удочку, и Сирена неожиданно сидит рядом с ним на берегу. Я пока не вижу остальных…
Но вижу кого-то нового. Это девушка, она в длинной черной рубашке и босиком. Она стоит ко мне спиной и смотрит на Рыбака, и я вдруг понимаю, что стрижка у нее точь-в-точь как моя.
Я смотрю на себя. А потом меня замечают и другие.
Куколка крохотными шажками подходит сзади и тянет меня за рукав. Фигурка-Хейзел оборачивается.
- Ты пришла, - говорит Куколка своим звонким голоском. – Ты останешься с нами, да?
- Я бы очень хотела, - говорит фигурка. Вдруг мне становится страшно: если я стою там, то почему я смотрю на это со стороны? Или там, внизу, не я? А где же тогда «я»? Почему фигурка-Хейзел говорит ровно то, что и я сказала бы на её месте?
Нас ведь не может быть двое.
- Не бойся, - говорит Куколка. – Все будет хорошо. Если ты скажешь «да», у тебя все будет хорошо.
Но Хейзел молодец, и она, словно чувствуя мой страх, спрашивает:
- Что это за место? Почему я видела его во сне?
Подходит Флейтист, обнимает её за плечи – и вдруг ей (и мне!) становится спокойно.
- Его видят все, кому не подходит реальная жизнь. Все, для кого сны – интереснее. И рано или поздно они принимают решение больше не просыпаться. Ты не сошла с ума, девочка, ты просто выпустила свою душу из рук… на время. А можешь отпустить насовсем.
- Разве я не умру, когда отпущу ее? - удивляется Хейзел.
- Нет, - улыбается Сирена, и голос у нее оказывается очень нежным и мягким. Я хотела бы услышать, как она поёт. – Тело не умирает, когда разлучается с душой. А душа, оставшаяся здесь, даже не почувствует, когда погибнет тело. Я не знаю, жива ли я там, в настоящей жизни, или умерла… но мне хорошо здесь. В фантазии.
- Останься, девочка, - просит Рыбак скрипучим, словно надтреснутым голосом. - Если ты видишь нас в своих снах, значит, мы нужны тебе. И ты нужна нам. А там, откуда ты пришла, для тебя ничего нет.
Я вспоминаю, как Джои обнимал Марту.
Как отчим впервые остался у нас ужинать и опрокинул чашку, когда я на него посмотрела.
Как мама… мать…
Я решила, что я согласна.
- Я согласна, - говорит Хейзел. И сразу же исчезает это разделение, я больше не смотрю на всех этих людей сверху, я – это снова я и только я, и рядом со мной Рыбак, Сирена, Куколка, Флейтист и даже Пара, непонятно когда успевшая появиться.
Мои настоящие друзья. Которых я знаю очень давно, пусть даже из снов.
- Ты не будешь об этом жалеть, - обещает Куколка.
Когда-нибудь я спрошу у неё, откуда вообще взялся этот остров. И она ответит, что его придумала одна маленькая девочка, которая очень боялась умирать, а врачи говорили, что с такой болезнью долго не живут. Наверное, врачи уже и не помнят ту девочку.
Девочка очень любила море – и львов.
А потом так получилось, что в её фантазию смогли заглянуть и другие. Те, которые не хотели жить своей жизнью, но боялись смерти. Те, которые так же, как эта девочка, могли оживлять свои сны.
И тогда я скажу Куколке:
- Спасибо.
летаргический сон? это что-то вроде комы?
значит, есть вероятность, что она проснется?
Иногда я слышу голоса, тихие-тихие, как будто они доносятся из того мира. Они вспоминают меня, пытаются говорить со мной.
И тогда я прошу Флейтиста сыграть мне на ветре.

В этом отделении редко бывают посетители. Сейчас всего двое – мужчина и женщина, сидят возле кушетки. На кушетке – девушка лет семнадцати, худенькая, темноволосая. Ее глаза закрыты и кажется, что она умерла, но она еще дышит. Она просто спит и не хочет просыпаться.
Мужчина и женщина уже уходят. Они больше не задерживаются здесь на час или на два. Да и зачем…
Закрывая за собой дверь, женщина бросает взгляд на другие кушетки… А ведь к этим людям не приходит никто. Какой-то старик у противоположной стены, мужчина и женщина, похожие друг на друга, как близнецы, и юноша. В отличие от остальных, он выглядит совсем мертвым.
Иногда он шевелит пальцами правой руки. Словно пытается сыграть мелодию на воздухе.

Видение седьмое

Несмелое

На фоне утесов - пошлятина,
А с удочкой - мозга разрыв,
(Ну, ладно, сойдемся, что вмятина,
А в целом зачетный порыв).

Но по первому все ж неприличное,
Все по Фрейду струится как птиц,
По пасхальному крепко-куличное
Из нетленных вылазит страниц.

Что ж ты делаешь быль черно-белая,
Косогор и церквушка вдали!
Штырь пупырчатый - сказка несмелая,
Чайки выткались как глухари...

Видение восьмое

По ту сторону

Они – части единого целого, половинки песочных часов, скрепленные узкой горловиной. С последней крупицей, покинувшей чашу дня, колба мироздания опрокидывается, и заполненная до краев ночь, вступая в свои права, отсчитывает песчинки времени обратно. Там, где нет ночи, нет и дня. Сосуд мироздания там скован цепями вневременья, и жизнь замирает.

Шелест трав стих. Ветер, всю дорогу ерошивший путникам перья, вмиг оробел, точно ему, как и прочим, недозволенно переступить черту. Подъем по пологому склону завершен. Поросший мхом охранный камень, да остатки изгороди: граница запретной территории. Но и отсюда отлично виден дом. Постройка. То, что построено. Кем? Они не знают. Перелетные не строят домов. Потому что когда день угаснет и придет пора следовать за солнцем, настанет время созданий ночи.
– А что если весь день они прячутся там? – Тянай зябко повела плечами. Эв покачал головой.
– Ночные не умеют строить. Они не способны созидать.
– Но и мы не строим, – ее тонкие руки обвили его талию, личико уткнулось в плечо.
– Мы не строим затем, чтобы им негде было укрыться от света. Чтоб они ушли, уступая нам место, как уходим мы, когда кончается наше время. Тян.
Наклонившись, он поцеловал ее покрытую белыми перьями макушку.
– Мы ведь не затем сюда пришли.
Высушенная солнцем высокая трава, еще хранившая свой аромат, скрыла от них и охранный камень и дом.

Били его долго. Он уже не осознавал, куда приходится очередной удар: боль вскипала во всем теле. Они набросились сзади, подкараулив у границы болот. Туда редко кто забредает. Но вся стая знает: Эв любит такие места.
– Бродяга! – выплюнуто с омерзением, точно по ошибке надкушенный гнилой плод, – Тебя ведь предупреждали!
Очередной пинок заставил сжаться и захрипеть.
– Ты оборванец без роду и племени!
Его подняли за шиворот. Резкий рывок отозвался болью в висках, кровь из разбитого носа хлынула сильней. С трудом сфокусировав взгляд, Эв узнал одного из прихвостней Хаема.
– Ты ей не пара, – а вот и он сам. Эв не сумел повернуть головы, слышал лишь уверенный с вечной ноткой иронии голос. Хаем давно уже зарится на Тян! Эв дернулся, и его снова встряхнули. Эв – никто, Тянай – дочь вожака. Только и всего.
– Я тебя предупреждал, еще раз увижу с нею рядом…
– Подонок, – едва шевеля разбитыми губами, процедил Эв. Тяжелый удар погрузил его в беспамятство.

Вязкое бесчувствие отпускало нехотя, в уши точно набили пуха, и звуки из внешнего мира едва касались сознания.
– …будем великодушны и дадим тебе шанс, – кажется, Хаем.
Что-то упало в траву рядом с ним. Эв попытался пошевелиться. Тело отозвалось болью.
– Успеешь перепилить веревки до завершения дня, твое счастье. А нет – узнаешь, что происходит в долине ночью.
Когда они скрылись из виду, смех их долго еще звучал у Эва голове. А потом забытье вновь приняло его под свое мягкое крыло.

Там высоко – множество белых крыльев. Хлопанье слилось в единую ноту, то и дело прорезаемую зовом ведущих, собирающих свои клинья. Стая отправлялась за солнцем. Никто не увидит Эва, лежащего в укрытой кустарником низине. Безродного бродяги не хватятся в предполетной суматохе. Даже Тянай. Не один только Хаем не рад видеть их вместе, и влюбленные простились накануне, условившись встретиться уже над морем, когда позволят нарушить строй.
Эв застонал от боли в связанных конечностях. Оставленный Хаемом камень не был даже заточен, но это был единственный предмет, о который Эв мог попытаться перетереть веревки. И он собирался воспользоваться шансом, каким бы призрачным тот ни казался.
Он терял сознание и приходил в себя. Однажды его разбудил дождь, и Эв долго ловил сухими губами прохладные капли. А затем, превозмогая боль, вновь заставлял себя двигаться.

Такого неба Эв не видел никогда. Избавившись от пут, он выполз из низины и сперва не обратил внимания; заплывшие глаза едва различали дорогу. Но позже, добравшись до ручья, заметил, как низко к плавящемуся горизонту спустилось солнце. Выше раскаленное золото неба делалось нежнее, холодело, а затем… У моря, там, где, как говорят, особенно глубоко, а песок на дне светел и чист, бывает такой цвет. И искры, точно сверкающие капли росы, рассыпались в чарующей синеве.
– Как красиво, – выдохнул Эв.

Не было смысла пускаться за стаей. Если и хватит сил перекинуться и взлететь, он не успеет. Ночь близка. Ее дети скоро явятся. Может они уже здесь?
Созданий ночи не встречал никто из живущих под солнцем. А кто оставался в долине на ночь, не возвращался, чтобы поведать об увиденном. В памяти всплыли картины: пугающие угловатые узоры, начерченные на камнях, выжженная трава, остатки кострищ с углями и обгоревшими костями. Все это Перелетные находили, возвращаясь утром. Кости принадлежали животным. И птицам. Каким именно птицам, и были ли среди них Перелетные в птичьем обличье? Они старались об этом не думать. При свете дня это получалось легко.
Но может, над морем нет никаких созданий ночи, никто ведь не проверял? Не важно. Каждая клеточка его тела корчилась от боли, нечего и пытаться.
Хромая и спотыкаясь, оглядываясь на неотвратимо сползающий за горизонт солнечный диск, Эв шел к единственному известному укрытию.

«А что если весь день они прячутся там?»
Предположение Тян не шло из головы. Но факты говорили иное: чем ближе к холму с единственным на всю долину строением, тем меньше попадалось кострищ и рисунков, точно для ночных созданий это место было запретным, как и для Перелетных.
Его не ударила молния, не разверзлась земля. Только опять, как по команде, стих ветер. Воздух за чертой казался наполненным ароматом дождя и раннего утра, цветущих трав и меда. Страх, преследовавший Эва всю дорогу, отступил.
Тяжелая дверь оказалась не заперта и, не издав даже скрипа, подалась на удивление легко. Эв затаил дыхание – давно ли нога Перелетного переступала этот порог? Случалось ли такое вообще? Не всем удавалось пересечь море. На первой стоянке стая неизменно не досчитывалась кого-то, но гибли ли несчастные в волнах, сбившись с пути и обессилев, или оставались в долине? Эв пожалел, что не интересовался подробностями раньше. Так или иначе, пропавшие не возвращались. Значит, если они и пытались укрыться в доме на холме…
Здесь не было пыли и запаха запустения. Не было истлевших тел не дождавшихся утра Перелетных, которые Эв опасался увидеть. В доме было пусто, тепло и светло. Из маленького окна открывался вид на зловеще багровое небо и все еще видимый над горизонтом край солнца. Но неяркий янтарный свет, равномерно заполняющий комнату, казалось, исходил не от окна, а от самих стен.
Последний луч раскаленной нитью вытянулся над горизонтом. И погас. Эв затворил ставни, не смея заглядывать в ночь.

Он лежал с закрытыми глазами, не ощущая жесткости пола, и слышал шуршание сыплющегося песка. Мерный звук убаюкивал, унося на волне безмятежной дремы. И затихал. А когда смолк совсем, будто бы звякнула, ударяясь о стекло, металлическая цепь.

Над долиной властвовала ночь. Неяркий янтарный свет равномерно заполнял комнатку в доме на холме. Там было спокойно, тепло. И совершенно пусто.

Видение девятое

Элегия заблудших

Застывают песчинки в часах. Время бьётся в оковах.
Бесконечную ночь благодатный рассвет не венчает.
В загустевшем безмолвии – возгласы птиц бестолковых,
Обречённых на вечные странствия, проклятых чаек.

Я – такая же чайка. Безумно кружу над заливом,
Криком рву тишину и глотаю солёные капли.
Подо мной – волны катят холодный свинец торопливо,
Надо мной – исковерканы тучи слепящим пентаклем,

Словно пять бесноватых ветров, пять всесильных потоков,
В смертной пляске сцепившись, бездонное небо распяли
И на тёмном небесном челе – беспощадно, жестоко –
Начертили звезду цвета льдистой искрящейся стали.

В её призрачно-тонких лучах, рассекающих воздух,
Умирают несчастные чайки – заблудшие души.
Я – такая же чайка. Запутавшись в мареве звёздном,
Бью крылом, задыхаюсь и рвусь из сетей неуклюже.

Мчусь к забытому берегу, в слабой, как сердце, надежде –
Что успею увидеть зарю на краю небосвода,
И последний из мёртвых камней моего Стоунхенджа
Наконец осенят золотистые кисти восхода.

Видение десятое

«Вместе»

Три
- Са-ань, ты что делаешь?
- Ну, удочку собираю вообще-то. А что?
- Ага. Ясно, - он помолчал, покрутился вокруг, но не удержался и предано заглянул в глаза. – А мне можно?
Ловлю его взгляд и не отпускаю, только улыбаюсь, одними глазами. Он смешно фыркает, и уже не могу удержаться, смеюсь. – Иначе ж не отвяжешься. Бери тот пакет.
Он радостно подпрыгивает и несётся в указанном направлении, по дороге опрокидывая… Мда. Стоит теперь и с чуть ли не детской обидой смотрит на разбитую банку.
- Хей! Мир праху марсианских червей, конечно, но не переживай из-за них так, это не банка из-под варенья, - он не отвечает, только грустно вздыхает. Ну что с ним поделаешь? Ещё сущий ребёнок, даром, что по марсиански он как раз совершеннолетний.
Подхожу и треплю буйную шевелюру на голове пёсо-человека. И он постепенно отходит от своего горя. Вот ведь. Вроде бы уже не первую сотню лет считаются разумными существами, а млеют от простого почёсывания так же, как и их лохматые лающие предки.
- Накопаем аборигенов, - обещаю я ему, и уже улыбаемся вместе.
- Сашка, если что, мы на другой стороне острова.
- А? – поднимаю голову. Вот не заметил, как они подошли. – Ага! А вы еду с собой возьмёте?
Отец кивает:
- Разумеется, - и с усмешкой качает головой, - она должна дожить до семейного полдника.
- Мы с Харром её тоже можем защитить от посягательств, - демонстративно поднимаю подбородок. Да, я горд, ужасно горд.
- Вкусное… - Харр, пёсомарсианин закрывает глаза от удовольствия и бьёт себя хвостом по бокам, попадая и по мне. Вот же мелкий предатель! Возмущённо толкаю его в бок, а родители смеются.

Мы сидим на самом берегу. Вернее, сидит Харр и смотрит на меня. Почему - не знаю, нравится это ему. Я же целеустремлённо ловлю рыбу. Последнюю в этом сезоне. В небе уже разгорается закат, пробивая облака. Грызу соломинку и поглядываю вдаль, где на самом краю вод и неба медленно спускается ночь.
Где-то далеко за спиной кричит Пашка, мелкий. Глянув на него, только хмыкаю, бегает с шариком как какой-то четырнадцатилетний подросток… Ну, это правда, ему четырнадцать. Но такие кульбиты себе не позволят даже ночные кошмарики, живущие у него в шкафу. Вот и разберись, кто из них кого учит плохому.

Два
Шарик совершенно не умел взлетать. Поднимется на уровень где-то чуть выше моего носа и останавливится. Приходится с ним бегать. Быстро-быстро бегать, на флиттере было бы быстрее, но папа не разрешил. А ведь сам бывший Флит-лётчик! Но мама что-то ему шепнула – и нате.
Сейчас сидят почти у самого берега, заняты друг дружкой, там же и Макс. Мелкий, ага. А Сашка, дылда, опять со своим марсианином рыбачит. Мы как сюда собирались, так он ничего кроме своих приспособлений и не захватил. Хорошо, что про баллончик с гелием не забыл. Правда, гелий какой-то странный.
Останавливаюсь в очередной раз и с возмущением смотрю на шарик.
- Ну вот что с тобой такое, а? - Шарик молчаливо колыхнулся, под тёплым потоком вечернего воздуха. Поворачиваюсь и гляжу на разгорающийся закат. Красивое зрелище. Похож на взрыв сверхновой, только ещё красивее.
Подбегаю к родителям.
- Ма-ам, пап, мы скоро будем кушать?
Они перестают заниматься чем-то там своим, но всё ещё будто улыбаются. Эй, я тоже хочу так уметь! Сидишь на одном месте, а настроение и не ухудшается. Но это, кажется, доступно только взрослым.
Папа нацепляет серьёзное выражение лица и утыкается в свой справочник. Он тут как бы ни при чём. Ага, как же.
- Па-ап? - грозно тяну я и уже собираюсь атаковать его с фланга. Но мама на этот раз приходит ему на помощь.
- Позови Сашу, солнце, посидим все вместе.
Ну… ну вот и кто они после этого?
- Ладно, если что, приведу его со всеми его червяками и рыбами.
- Не надо рыб, - папа обеспокоено поднимает взгляд от своего атласа. Ага, проверенный метод. В его профессии рыба это почти как демон.
Разворачиваюсь и бегу на другую сторону острова. Во всём этом есть только один плюс: шарик снова разогревается и поднимается выше.
- А?.. – я уже третий раз зову этого олуха, а он всё не слышит.
- Есть пошли, говорю! – ну, наверное, я это сказал громче, чем собирался, но ухо-то зачем тереть так демонстративно?
Он только хмыкает и снова поворачивается к своей воде. Харр вежливо стучит хвостом по траве, глядит то на меня, то на него, видимо, ожидает, чьё мнение победит. Он тонкостей человеческого этикета не совсем понимает, но, кажется, по тому взгляду, который бросил в сторону зонтика, где сидят мама с папой, он болеет за меня.
- Ах так!
Наскакиваю на Санька, готовясь дорого отдать свою жизнь, ну а при удачном стечении обстоятельств…
Зараза подготовился, так что буквально после нескольких попыток перевернуть его оказываюсь закинут на плечо и возмущённо кошусь на него. Правда, и удочку он уже выпустил, и тоже на меня смотрит:
- Х-ха, Харр, мы сейчас так поужинаем, у нас сегодня шашлык, - и улыбается. Дёргаю его за ухо.
- Ауч!
- А ещё я умею кусаться, лягаться и звать маму с папой, - обещаю ему.
- С-садист, - выдыхает он, закатывая глаза к небу.
- Поехали! – толкаю его коленкой.
- Что? – он возмущается, но при этом, кажется, совершенно не обижается. Вот и оказывается, что мы подходим к родителям и Максу, когда они уже всё разложили и приготовили, в следующем виде: я сижу у Санька на спине, а Харр несёт в зубах удочку и вежливо помахивает хвостом.

Один
Волны накатываются и отступают, плескаясь о стены могучей крепости. Сейчас ещё ров вырою только: чтобы к нему уже совсем-совсем подобраться не могли.
Краб! Рядом с самым замком. Как он тут очутился? Эй!
Прикрываю ему дорогу своей лопаткой. А он, вместо того чтобы отступить, хватает эту лопатку своими клешнями и тянет.
- Это моя лопатка!
Краб уходит в полёт, а когда достигает земли, смотрит вокруг себя ошеломлённо и нервно. И на всякий случай притворяется не местным.

Я продолжаю строить свой замок. Не важно, что стены почти полностью исчезают при прибое. Войскам теней всё равно не перебраться через них.

Вскоре меня кто-то зовёт, но я не слышу поначалу. Только когда подходит Паша и дёргает за руку, только тогда я словно просыпаюсь от своей игры и с любопытством смотрю на него:
- А?
- Кушать, говорю, пошли.
Я забираюсь маме на колени, и она приобнимает меня. А после я ем бутерброд и слушаю, как Саша что-то рассказывает. Что-то про свои изобретения и успехи в учёбе. Паша жалуется, что ему не дают флиттер.
- Я тоже флиттер хочу! – заявляю я. Папа усмехается, легко подхватывает меня под мышки и начинает вращать. Я развожу руки в стороны, будто заправский планёр, и показываю, как бы летал в небе. И правда красиво. – Буду этим, флитлёром! - Восторженно визжу я.
- Флитлером, - поправляет Паша, откусывает знатный кусок бутерброда и продолжает с набитым ртом: – к тому же тебе ещё рано.

Мы сидим и кушаем. Харр забавно поворачивается, рассказывая что-то о своей семье.
Хорошо. С ними и правда очень хорошо.

Ноль.
Убрав за собой, семья ушла обычным ноль-переходом обратно домой с этого острова. Огненный закат, получив право снова распоряжаться временем, вспыхнул и накрыл остров.
Этот мир не подходил для людей. Только вечерней порой, словно усмехаясь, позволял им на немного почувствовать себя своими. Может быть, они сюда ещё вернутся. Завтра.

Видение одиннадцатое

Ждущий

Я иду до боли знакомым и привычным маршрутом – от дома к морю. А может быть – это океан – я не знаю. И никто из деревни тоже этого не знает. Вся разница в том, что им уже всё равно – море это или океан.
От моего дома до деревни впятеро дальше, чем до моря – наверное, это одна из причин, по которой я почти не хожу тем маршрутом. Раз в неделю – чтобы вернуться домой с заплечной корзиной, полной свежей еды, и жуя на ходу ещё тёплую булку. Её я всегда съедаю наполовину, а потом, сгрузив корзину на стол, достаю оттуда ещё одну буханку и отправляюсь к морю – кормить чаек.
Они заранее знают о моём приближении – то ли уже успели выучить расписание моих походов к соплеменникам, то ли высылают разведчика, который бы высматривал меня с высоты своего полёта, то ли просто чувствуют запах свежего хлеба.
Я подхожу к самому обрыву – так, чтобы вечно дующий в этом месте вверх ветер развевал мои волосы и рубашку, кладу недоеденную булку в поясную сумку и начинаю крошить буханку, кидая кусочки хлеба размером с фалангу мизинца настолько далеко, насколько возможно, и пристально наблюдаю за каждым кусочком – успеет ли какая-нибудь чайка перехватить его прежде, чем полёт вперёд перейдёт в падение? Иногда я считаю и те и другие случаи, и если не сбиваюсь, то вывожу из результата соотношение, а иногда просто смотрю, любуясь стремительными движениями птиц.
А ведь мы так же могли летать – пусть не так свободно и естественно – но зато выше и дальше...
Мы умели летать к звёздам.
Буханка заканчивается как всегда неожиданно и я, разломив надвое последнюю корочку, слишком крупную, чтобы кинуть её целиком, с обеих рук отправляю в полёт два получившихся кусочка... и смеюсь, когда одна то ли слишком нерешительная, что ли слишком жадная чайка пытается ухватить оба кусочка – но вместо этого оба роняет, и их подхватывают другие.
Стряхнув с рук последние крошки, я отхожу от обрыва – туда, где указующим перстом высится менгир, а у его подножия жертвенником лежит высохший до звона ствол старой сосны. Она упала год назад – а когда засохла, я не знаю. Ветви я постепенно обрубил и сложил за домом в поленницу, а ствол трогать не стал – на нём оказалось так удобно сидеть у древнего мегалита и наблюдать.
И ждать.
А ждать так тяжело, так тоскливо... Смысл моей жизни – ожидание. Смысл и цель. Я жду, когда воздух на горизонте подёрнется легчайшей дымкой, похожей на туман – но не туманом. Она будет нежно-жемчужного оттенка, и под белёсыми лучами солнца переливаться всеми цветами радуги. Она будет надвигаться неспешно, как рассвет, и переменит мир так же, как и он. А затем она резко, мгновенно – окажется рядом со мной, и рассеется, оставив после себя нового человека.
Этот человек будет таким же, каким был я годы назад, таким же, какими были две трети населения деревни. Потерянным. Потерявшим.
Я расскажу ему или ей всё, что знаю сам. Я провожу его или её на берег моря, представлю чайкам, мы вместе сходим в деревню, и я познакомлю его или её со всеми, кто в ней живёт. Я покажу ему или ей мегалит, чья тень спасает в жару и ствол сосны, на котором так удобно сидеть. Мы сходим в деревню ещё дважды... А на третий раз он или вернётся в дом в одиночестве – теперь это будет его дом – или её.
А я останусь в деревне – я буду жить со всеми, и вместе со всеми работать. Я женюсь, и у меня будут дети. И вместе со всеми я буду ждать, когда от Дома Ждущего у моря придут не двое, а трое...
Я уже не надеюсь, что это случится при моём Ожидании... Не туманная дымка затрепещет у горизонта, но серебристая стрела рассечёт небеса, с пронзительным свистом пронесётся над домом, а потом, вернувшись и сделав круг, плавно опустится рядом с крестом, выложенным Ждущими ещё задолго до меня из досок, обитых светоотражающей материей. И на носу у стреловидного аппарата сверкнёт золотом знакомый и родной до боли, до слёз, до комка в горле двуглавый орёл, и высунувшиеся из-под колпака кокпита незнакомые физиономии пилотов тоже будут до боли родными...
И тогда всё будет хорошо...
Будет...
Не будет – для нас.
Прежде никто не задерживался на посте Ждущего дольше двух месяцев.
Я Жду уже четвёртый год.
Наверное, учёные на потерянной нами родине наконец смогли распутать ту сложную вязь энергетических полей создающих порталы в это место, где перестают идти все часы, кроме самых примитивных – солнечных, как на центральной площади деревни, или как у меня дома – песочных...
Может быть, это другая планета, может – другая Галактика, может – другая Вселенная. Мы не знаем – у нас нет никакой астрономической аппаратуры, чтобы проверить предположения.
Наверное, нас уже перенесли из списков «пропавшие без вести» в списки погибших... Это так просто... Это понятно... Это обидно. Это, наверное, рационально.
Я доедаю чуть не забытую булку под давно привычные, отточенные и отвратительно безнадёжные мысли, к которым приучил себя все последние месяцы. Как же сложно это было!
Как же сложно было перестать вставать ночами, выглядывая в небесах, среди неподвижных звёзд ту самую, единственную, стремительно рассекающую чужие созвездия. Как же сложно было, проверяя цепочки поворотного механизма часов, не отмечать на самодельном календаре праздничные дни... Как же сложно было не спрашивать у деревенского механика, не засекли ли его жуткие на вид приборы какого-либо сигнала... Как...
Но это уже в прошлом. Я справился, переболел, пережил. Примирился с мыслью, что Империя осталась по ту сторону снов.
Я научился лгать самому себе.
С горькой усмешкой я встаю на ноги, и озарённый последними лучами заходящего солнца, ухожу домой. Я невообразимо хочу спать.
Во сне я слышу пронзительный свист и грохот.
- Эй, хозяин, подъём! Я знаю, что ты тут, я же слышу твой храп! Вставай! Или нам с напарником самим до деревни тащиться по всем вашим буеракам?
Я сплю?..

Видение двенадцатое

Ям было не просто много. Такое впечатление, будто дорога исключительно из них и состояла. Елене совершенно не хотелось повредить свою новую машину, поэтому все внимание она сосредоточила на управлении.
- Мама, а почему темнеет? – прозвучал вопрос заданный десятилетним сыном, Вадимом, сидящим сзади.
- Двенадцать часов, на небе не облачка, что ты выдумываешь, - раздраженно откликнулась Елена. Накапливающая злость на дорогу, необходимость ехать в деревне, а теперь еще и на сына, искала себе жертву. Лишь ответив, женщина поняла, что сын был совершенно прав. Действительно темнело. Быстро и совершенно необъяснимо. Хотя солнце по-прежнему светило и на улице было жарко. До вечера очень и очень далеко. Но вот уже явственно становятся видны световые столбы фар, разгоняющие странную, синеватую темноту.
Елена остановилась и вышла из машины. Попыталась оглянуться, но ничего не получилось. Видно было только то, что впереди. В остальных же направления темнота была идеальной.
- Мама, мне страшно, - женщина даже не сразу поняла, что это произнес сын. Его голос сильно изменился. Неожиданно женщина поняла, что не слышит никаких звуков, кроме работающей магнитолы в машине. Открыв заднюю дверь, Елена помогла выбраться сыну, и крепко держа его за руку, снова попыталась оглядеться. Сплошная тьма, лишь кусок дороги, освещенный фарами, да внутренняя подсветка салона. Женщина наклонилась и выключила музыку. Тишина словно давила на перепонки. Елена сглотнула, но это не помогло. Сын вцепился в мать и зарыдал. Женщина машинально подняла его на руки и прижала к себе. Держать десятилетнего ребенка было тяжело, но сейчас она не обращала на это внимание. Мать поглаживала и баюкала сына, пытаясь его успокоить.
«Надо позвонить», - мелькнула спасительная мысль.
Телефон лежал в сумочке, на пассажирском сидении. Достать ее с сыном на руках никак не получалось. Наконец женщина сообразила обойти машину, при этом, едва не упав, когда нога провалилась в одну из множества ям. К счастью равновесие удалось удержать. Достав телефон, Елена машинально отметила, что экран демонстрирует максимальный уровень приема. Это было странно, никогда раньше не было выше двух палочек из пяти. А сейчас. Но женщина не стала над этим задумываться, лишь порадовавшись, что проблем со связью не будет.
Из динамика доносились долгие гудки. Бригадир, который должен был приготовить дачу к их приезду, не отвечал. Также не ответил и сторож поселка. Елена позвонила на работу, подругам, в службу спасения, но везде было одно и, то же – долгие гудки.
- Да что же это происходит, - растерянно произнесла женщина.
Вадим перестал реветь, лишь выл и вздрагивал всем телом. Елене было страшно признаваться самой себе, что она жутко боится. Ведь она успешная бизнес-леди. Владелица фирмы, самостоятельно добившаяся успеха. Все сама заработавшая умом и трудом. И ей страшно. Она до ужаса боится какой-то темноты. Или не темноты. Женщина подняла голову – движение для городского жителя, отвыкшего смотреть в небо, крайне непривычное. Страх охватил конечности холодными щупальцами. Ноги начали подкашиваться, и Елена оперлась спиной о машину. В полной темноте, почти прямо надо головой столь же ярко, как и положено, светило солнце. И звезды. Все небо было усыпано прекрасно видимыми, яркими звездами. Женщина опустила взгляд и увидела всю ту же иссиня-черную темноту.
Внезапно мир осветился багрово-желтым светом. В одну сторону от дороги уходил лес. По другую, сквозь деревья, в полусотне метров виднелось озеро. А над озером висел огненно-желтый шар и скалился отвратительной звериной пастью. Свет исчез также внезапно, как и появился, погрузив мир в темноту. Однако перед взором женщины все еще стояла желтая, оскаленная морда. Закричав диким, полным ужаса криком, Елена кинулась бежать прочь, не разбирая пути, продолжая прижимать к себе сына.
* * *
- Саша, ты на машине? – это была первая фраза, которую бригадир услышал, едва нажал кнопку ответа.
- Здравствуйте, Елена Викторовна, конечно, да.
- Езжай по дороге к шоссе, встретишь меня. Что-то с моей машиной случилось.
Все как обычно. Ни «здравствуй», ни поинтересоваться, занят или нет, ни «пожалуйста». Елена Викторовна считала ниже своего достоинства любезничать с рабочими, даже если это бригадир. Казалось бы, сколько работал на состоятельных клиентов и должен был привыкнуть к неравенству. Да вот не выходило. Не все считали нужным пренебрегать вежливостью.
- Выезжаю, Елена Викторовна, - можно конечно поспорить, поругаться, указать, что это не его обязанности. Вот только из опыта прошлого общения было ясно, женщина незаурядная и своего добьется, когда захочет.
Саша быстро переоделся из рабочей робы во вполне цивильные летние шорты и безрукавку, прыгнул за руль пикапа, и помчался, насколько позволяла разбитая дорога.
Странности в освещении он начал подмечать, подъезжая к границе поселка. Буквально на глазах яркий солнечный день уступал место иссиня-черной ночи. Еще каких-то полкилометра, и ночь окончательно и бесповоротно вступила в свои права. Саша сбросил скорость и включил дальний свет. Странности странностями, но разбираться с ними лучше после того, как встретит клиентку.
Дорогущий лексус стоял, перегородив всю дорогу. Бригадир подъехал почти вплотную, удивляясь, что не видит ни Елены Викторовны, ни ее сына. «Пошли пешком», Саша мгновенно отмел эту мысль. Не такие люди, чтобы уйти, не подождав вменяемое время. Заглушив двигатель, бригадир вышел из машины, и только тогда ощутил давящую тишину. Осмотрелся и остолбенел, над головой преспокойно светило солнце.
- Елена Викторовна! – крикнул мужчина.
- Елена Викторовна, Вадим!
Никто не откликался. Саша достал из бардачка фонарь и обошел с ним лексус. Двери открыты. Даже дамская сумочка лежит на сидении. Что же, черт побери, происходит. Бригадир сел на водительское место чужой машины и попытался завести ее. Чуть слышно взвыл стартер и мирно заурчал двигатель.
- Ничего не понимаю, - уже вслух произнес мужчина.
Выбрался наружу и снова покричал:
- Елена Викторовна, Вадим!
То ли всхлип, то ли стон, донесся из леса. А может только показалось. Прихватив, на всякий случай, травматический пистолет из своей машины, Саша пошел туда, где, как ему казалось, раздавались звуки. Метров через пятьдесят мужчина остановился и выключил фонарь. Постоял и понял, что темнота не была абсолютной. Не ослепляемые ярким светом глаза приспособились и теперь, в темно синем свете, Саше предстал лес. А вот тишина осталась, и продолжала давить на психику.
Бригадир продолжил идти и вскоре наткнулся на сидящего, на земле ребенка.
- Вадим? – неуверенно позвал Саша.
Ребенок качнулся, но не ответил. С равным успехом это могло означать как согласие, так и отрицание.
- Мама где, - растерянно продолжил расспрос мужчина.
Маленькая дрожащая рука поднялась и указала, куда-то в сторону. Пройдя несколько шагов, Саша замер, оцепенев от неожиданности. Елена стояла плотно примотанная к стволу дерева толстыми веревками. Лицо не выражало решительно никаких эмоций, а глаза, насколько можно было разглядеть, равнодушно смотрели в пространство. Мужчина подошел почти вплотную и с ужасом понял, что это были не веревки, а то ли ветви, то ли корни. И в некоторых местах, они насквозь проходили через тело женщины. Задрожавшие пальцы выронили выключенный фонарь, о котором Саша начисто позабыл. Что-то коснулось его шеи. Машинально хлопнул ладонью, и пальцы нащупали что-то длинное и упругое. Бригадир стремительно развернулся и увидел, как держит конец ветви дерева, которая медленно извиваясь, тянулась к нему.
- А-а-а!!! – захлебываясь животным, полным ужаса криком, мужчина рванулся бежать.

Видение тринадцатое
вне конкурса

Живой.

Эти стены были очень древними. Трудно даже представить, сколько закатов и восходов видели эту крепость, незыблемо стоящую на страже. Менялись государства, цитадель обретали вновь, давали ей новое имя, заселяли, иногда даже делали символом собственной несокрушимости, но потом неизменно уходили, а она оставалась, безликая, безымянная и вечная. Даже море, что некогда брало штурмом прибоя подножие её стен, сдалось, отступило, а после и вовсе исчезло, оставив себе на смену великую пустыню. Теперь именно её пески пытались поглотить крепость, но пока им этого не удавалось, и антрацитный камень стен продолжал напоминать всему окружающему о тленности. «Вы уйдёте, а я останусь и запомню вас», - говорила центральная башня, указующим перстом пронзающая небеса. «Как многих других до вас», - вторили циклопические контрфорсы. «Как многих других после», - долетал вздох из бездонных катакомб. Только звёзды, бесконечно далёкие наблюдатели, могли припомнить, кто, когда и зачем заложил её первые камни, но им до этого не было дела. Даже эта цитадель была для мириадов сверкающих очей Вселенной не более значима, чем крохотная песчинка. Чем ветерок, поднятый взмахом крыла бабочки.
Мироздание больше любило смотреть на иное. На иных. Хрупких, слабых, короткоживущих. На тех, кто вспыхивает в ночи искрой, вылетевшей из костра и погасшей, не успев пролететь и шага, но на краткий миг разогнавшей мрак вокруг себя. Очи Вселенной этой ночью были устремлены на крепость, но смотрели вовсе не на неё, а на тех, кто теперь освещал древние камни своей жизнью. Четверо сошлись на одном из многих внутренних дворов цитадели. Два человека. Два Оружия.
Молодой лорд Артур Каллейнт оценивающе посмотрел на своего сегодняшнего противника и невольно улыбнулся. Низкорослый, худой и болезненный, стоящий перед ним человек напоминал уродливого, нескладного подростка, хотя, уже давно вошёл в пору зрелости и даже успел кое-что совершить. Карнерис Джокастер, происходил из влиятельного Дома, но сам был не слишком высоких кровей, что не мешало ему слыть завзятым дуэлянтом, а его Фальшиону, огромного роста детине с не менее внушительным и массивным кривым мечом на плече, считаться одним из лучших питомцев своей Оружейни. Да, эти двое стоили друг друга, и для него, Артура Каллейнта, будет не только удовольствием, но и честью одержать над ними верх. Удивительно, но для провокации Джокастера на вызов оказалось достаточным отпустить нескольких двусмысленных, но вполне невинных комментариев относительно его достоинств. Пара слов, сказанных в нужное время, и вот, древняя заброшенная твердыня посреди пустыни, ночь и никаких секундантов.
-Рад, что вы пунктуальны, милорд, - Артур улыбнулся с безупречной учтивостью, - Надеюсь, вы должным образом приготовились.
- Желаете ли вы забрать свои слова и принести мне публичные извинения, милорд? – голос у маленького лорда был высокий и слабый, но тон полнился вызовом.
- Разумеется, нет. Надеюсь, ваш Фальшион подходит для дуэли третьего ранга?
- Бертран, платок, на три части, - тут же отозвался лорд Карнерис, выбрасывая из кармана плохо видимый в темноте лоскут шёлка.
Гигант не сказал ни слова, не изменил выражения лица и даже не моргнул, но меч в его руках ожил и с поразительной лёгкостью слетел с плеча. Короткий выпад, молниеносное возвратное движение, и на освещённые звёздами плиты внутреннего двора упали три маленьких кусочка ткани. Разрезы были филигранны.
Артур ничем не выразил восхищения такой выучкой, лишь небрежно бросил:
- Это так старомодно, давать мечам имена. Вот мой Шпага, к примеру, не нуждается в окрике, чтобы колоть и рубить. Желаете проверить его ранг?
Карнерис Джокастер хмуро, исподлобья посмотрел на противника и его Оружие. Чем-то оба были похожи: оба высокие, оба скорее жилистые, чем мускулистые, у обоих приятные черты лица, только вот лорд постоянно слегка улыбается и явно получает от происходящего удовольствие, а его Шпага отрешён, и лицо его не выражает ничего. Меч у него при этом хороший, боевой, а не золочёная парадная железка для красоты.
«Не важно, - подумал Карнерис, - этот прутик не выдержит ни одного удара моего Бертрана, да и вообще, скорее всего Каллейнт подбирал Оружие за внешность. Пустышка!»
- Нет, милорд, я вам верю. Вы готовы начать? – ответил он, пытаясь скопировать высокомерную улыбку противника. Получалось плохо.
Артур кивнул и поднял правую руку, ритуальным жестом указывая на Фальшиона и зная, что тонкий и бледный палец Карнериса так же вытягивается в сторону Шпаги. Мгновение застыло.
Глаза. Одинаково вскинутые руки. Сверкающие в звёздном свете Браслеты. Безучастное Оружие. Тишина.
- Убить его! – одновременно выкрикнули лорды, и разрубаемое время завизжало.
Этот миг Карнерис Джокастер любил в схватке больше всего. Движения Оружия размазались, сделались почти неразличимыми для человеческого взгляда. Шпага Каллейнта двигался подобно ртути: плавно, текуче, но очень и очень быстро. Серия уколов с его стороны должна была пронзить Бертрана минимум трижды, но нет, несмотря на габариты, Фальшион с филигранной чёткостью ушёл от двух выпадов и отразил третий, после чего немедленно рубанул. Никто из рода людей не ушёл бы от такого удара, а Шпага его будто бы и не заметил, лишь, слегка качнувшись назад, пропустил смертоносный металл в каком-то волосе от головы и тут же контратаковал. Сейчас как никогда была видна пропасть, лежащая между людьми и теми двумя, что сошлись в поединке. Абсолютная отрешённость не покидала их лиц, движения были запредельно быстры и точны, а мечи были даже не продолжением рук - их частью. Гигант-Бертран орудовал своим тяжёлым клинком так, как если бы у него в руках была невесомая соломинка, Шпага изгибался и перетекал с места на место, вызывая сомнения в наличии у него суставов, а воздух вокруг них выл и свистел от сумасшедшего вихря ударов. Это было прекрасное и одновременно жуткое зрелище: голубоватый неверный свет сверху, древняя крепость и бой.
Лорд Артур Каллейнт был доволен Шпагой. Он выписал его в малоизвестной Оружейне совсем недавно и успел испытать лишь в нескольких дуэлях вежливости и тренировочных поединках, но сейчас было видно, как никогда: это Оружие намного превосходило свой официальный третий ранг. Невольно лорд задумался, уж не дать ли ему и вправду имя? Эта мысль настолько понравилась Каллейнту, что он пропустил момент, когда Шпага уклонился от косого рубящего удара Бертрана, но не контратаковал в открытый бок, а припал к земле и резко, рывком распрямившейся пружины, устремился к Джокастеру. Тот не успел даже отпрянуть, не успел даже испугаться, а уже застыл, пронзённый узким клинком насквозь. Фальшион замер в двух шагах от него. Ему не хватило какой-то доли мгновения, чтобы поразить незащищённую спину Шпаги, но вместе с жизнью Карнериса исчезла и воля, направлявшая его через браслет. Поединок был окончен.
Артур справился с изумлением лишь спустя несколько ударов сердца.
«Возможно, - подумал он, - я случайно указал не на Оружие, а на лорда Джокастера, когда отдал приказ. Что ж, значит это судьба! Прощайте, лорд Джокастер»
- Ты молодец, Шпага, - сказал он, видимо, не вполне справившись с растерянностью, - Пожалуй, я даже рискну показаться старомодным и дам тебе имя. Теперь тебя зовут…
Клинок Шпаги, мимоходом срубив застёжку Браслета, легко, едва заметным касанием рассёк горло лорда. Кровь противников смешалась на древних камнях. Артур упал на колени и поднял взгляд на своё Оружие. В его глазах изумление и почти детская обида сменились ужасом, когда он увидел на привычно бесстрастном лице жёсткую, совсем человеческую улыбку. Тихо звякнул Браслет, упавший с руки лорда.
- Меня зовут Райан, - сказал тот и вернул меч в кольцо на поясе. – Неожиданно, да?
Артур чувствовал, как остатки жизни клокочут в горле и медленно заполняют лёгкие, смотрел в лицо Шпаги-Райана и не мог отделаться от липкого ужаса, наполнявшего душу при виде жестокой улыбки человека и мёртвых, бесстрастных глаз Оружия на одном и том же лице. Так лорд Каллейнт и умер: на коленях, захлебнувшись не то кровью, не то ужасом.
Улыбка медленно тающей льдинкой покидала лицо Райана. Он перешагнул через тело своего бывшего хозяина и потянулся к начавшему остывать трупу Джокастера. Его Оружейный браслет толкнулся в пальцы, словно живое существо, стремящееся как можно скорее сменить хозяина. Райан сморщился, как женщина, обнаружившая у себя под ногами раздавленную жабу, но, всё же, снял Браслет с руки Карнериса и защёлкнул его на собственном запястье. Бертран моргнул и медленно повернул голову, разглядывая нового хозяина. Его чувства, мысли и эмоции наполнили гигантского Фальшиона, захлестнули новой, чужой и незнакомой волной. Инстинктивно потянувшись к ним, Бертран оказался в кипящем водовороте, со дна которого бил ледяной гейзер, в жерле вулкана, над которым бушевала метель. Сотни и тысячи чужих образов устремились в него, грозясь разорвать, но…
- У тебя есть имя, - зарождающаяся буря прорвалась словами, бьющими сразу в душу, - это очень хорошо. Бертран научись быть свободным. Пойми, чего ты хочешь. Познай собственную душу. Иди в пустыню и найди там себя.
Фальшион слушал эти странные, непонятные приказы и тупо моргал. Он не мог их выполнить, потому что не знал, как, но и не выполнять тоже не мог. Невозможность наползала на невозможность, порождая в нём что-то противоречивое, требующее выхода. И этот выход неожиданно нашёлся, когда запястье левой руки ощутило горячий металл Оружейного браслета. Бертран увидел сам себя изнутри, но как-то со стороны и неумело, гротескно улыбнулся. Ему нравилось чувствовать себя. Он шагнул вперёд, и Райан не стал заступать ему дороги. Шаг, ещё один, Бертран шёл всё быстрее и быстрее, несколько раз обернулся, но потом перестал и лишь размеренно шагал, пока не скрылся в ночи.
Шпага по имени Райан устало выдохнул и сел прямо на пол, на холодные древние камни. Он устал. Он очень устал убивать, ненавидеть, жалеть. Иногда он даже жалел о тех временах, когда был обычным Оружием, постоянно спокойным и бесстрастным. Он не знал, почему всё изменилось. Был ли это брак Мастера, который его подготавливал или может случайное стечение обстоятельств, но давным-давно молодой Шпага понял, что отличается от своих собратьев. Что ему доступно что-то, делающее его ближе к хозяевам, что-то необычное. Тогда он ещё не знал, что это называется эмоциями и желаниями, нет, он этого не знал, просто в какой-то момент понял, что может не подчиняться Браслету, а ещё чуть позже, что ему очень не нравится происходящее вокруг. Райан помнил тот день, когда убил своего первого хозяина. Он помнил кровь, которая текла по клинку его меча, красную, исходящую паром на холоде, резко пахнущую. Совершенно такую же, как у Оружия. Именно тогда он выбрал себе имя, сам, по собственному усмотрению. Тогда же он начал пытаться освобождать Оружие. Райан помнил результаты первых попыток. Помнил, как его собратья сходили с ума, не выдержав свободы, обрывали жизнь собственными мечами или просто гибли, не в состоянии выжить без приказа, а он рыдал над ними в бессильной злобе и отчаянии. Много позже он догадался давать Оружию последний приказ: «Будьте свободны. Учитесь жить своей волей!». Помогло ли? Его собратья после этого уходили в безлюдные места, да, но обретали ли они свободу? Райан не знал. Никогда он не встречался дважды с теми, кому надел на руку Браслет, но с недавних пор появились слухи об убитых лордах из тех мест, где не бывал никогда, и это вселяло надежду.
А звезды, бесконечно далёкие и бесконечно прекрасные очи Вселенной, смотрели сверху на сына рода людей, из которого вырастили Оружие, которое потом смогло вновь стать чем-то живым. Они видели его боль, они чувствовали его решимость. Они желали ему удачи.

Видение четырнадцатое

Платок Ютти

С наступлением Длинной ночи в пустоши приходят моржи. Со стороны Холодного Моря и Вечных льдов они тянут свои тяжелые тела по скрипящему, схваченному морозом, снегу. Длинные бивни оставляют на белой поверхности глубокие борозды, и те, кто услышит крик моржа, заблудится в самом себе, потеряет разум.
Так говорят старики. Они указывают маленьким жителям Шиитэ на сумасшедшего Айххо, чьё лицо расколото будто бы напополам раной, давно ставшей ужасным шрамом. Айххо живет один, на краю деревни, и говорит с пустотой. Руки у него черные и тоже иссечены следами охоты, на которую он вышел один. И вернулся - но уже не тем, что бы раньше.
Старики указывают на него и говорят детям: "Нельзя ходить Длинной ночью в пустоши".
А родители говорят, что непослушных утащат моржи и сделают их игрушками собственным детенышам.
Эйрри знает все это, и сейчас, слыша, как за стеной яранги завывает колючий, холодный ветер, он дрожит и кутается в плед. Его сплела бабушка Каай в День появления внука, и за годы белая шерсть вылиняла, где-то протерлась.
- Не бойся, - Юйлле сворачивается меховым клубком у мальчика на коленях, - я не отдам тебя моржам.
- Они могут прийти за мной, - Эйрри зажмуривается. Ему кажется, что так - когда он не видит мир, то и мир не видит его
- Не говори глупостей, - Юйлле зевает, жмурится, - это все придумывают родители, чтобы вы не брали отцовские гарпуны и не воровали из кладовых варенье. Ты ведь любишь варенье?
Эйрри невольно облизывается. Он помнит, как коротким летом его отправляют на пустоши, еще безопасные, прогретые слабым солнечным светом. Там под ногами наливаются сочно-желтым цветом крохотные растения с терпко-сладким запахом. Дети приносят домой огромные корзины, и на закате Долгого дня старухи делают из цветов шуа варенье. Потом, когда на пустоши опускается тяжелым покрывалом Ночь, его запах напоминает о том, что когда-нибудь на востоке снова появится слабая полоса света.
- Я иногда слышу, как идут моржи, - Эйрри приоткрывает один глаз, оглядывается. Родителей нет, и мальчику кажется, что он остался один среди зеленоватых льдов.
- Тогда я расскажу тебе сказку, чтобы ты о них не думал, - Юйлле смотрит на него с неодобрением. "Глупый мальчик" - думает она.
- Сказку?
- О том, как появились льды.
- Папа говорит...
- Ты замолчишь или нет? - Юйлле шипит. Ей не нравится, что Эйрри её перебивает, и толстый хвост мечется туда-сюда, показывая, насколько его хозяйка зла.
Мальчик покорно кивает.
- Однажды у Ютти на платке появились дырки. Они были такие большие, что проказливые ветра залетали в них и щекотали её худую спину. Ютти злилась, и когда какой-то маленький холодный ветерок ударился о её лопатки, она отбросила прочь свой бубен и вышла из пещеры.
- А где её пещера?
- Не перебивай. Разве это важно?
Эйрри мотает головой и прикусывает уголок пледа зубами. У старой шерсти запах рыбы, и мальчик знает, что вся деревня пахнет ей. Так говорил один приезжий; он был с юга, где день и ночь такие короткие, что не успевают отрасти волосы. Эйрри считает, что это не правильно.
- Ютти злилась по-настоящему. Никому не нравится, когда ветра толкают тебя в спину и путают волосы.
- А у неё не было камлейки?
- У Ютти нет камлейки. У неё есть платок.
- Бедная.
- Ютти не бедная: у неё длинные белые волосы, в которых путаются осколки Ночного Рассвета и босые ноги, на которые налипает снег. А еще она умеет делать пряжу из соли, холода, морских искр и рыбьей чешуи. И когда у неё порвался платок, она взяла свою пряжу и начала плести новый. Ютти плела и пела себе под нос песню, свою любимую: "Когда пойдет снег, я замерзну, как камень, когда придет ночь, я буду как камень, когда пойдет снег, я замерзну, как камень, когда придет ночь, я буду как камень, когда.."
- Юйлле?
- Глупый мальчишка, зачем ты меня перебиваешь?
- А это все песня? В ней мало слов.
- И что? Так надо. Почему ты думаешь, что в песне должно быть много слов?
- Но так взрослые говорят...
- А еще они говорят, что за тобой придут моржи.
- Но...
- Помолчи и слушай дальше! Песня Ютти была такой долгой, что пряжи получилось слишком много. Ей можно было бы укутать все наши острова, и на соседние тоже хватило. Пряжа была зеленой и прозрачной, звенящей и острой. Тонкие пальцы Ютти были похожи на зимний камень, про который она пела - такие же холодные, дрожащие на ветру.
- Ей не было больно?
- У Ютти должны быть такие пальцы. Не перебивай меня больше. Я могу уйти к Айххо: он всегда слушает.
Эйрри кивает и крепче сжимает зубами край пледа. Он не хочет, чтобы Юйлле уходила к старому сумасшедшему, мальчик его боится.
- Когда Ютти увидела, сколько у неё пряжи, она взяла нож, который сделала из кости рыбы Цеххт, и отрезала большую часть того, что сплела. Проказливые ветра подхватили звенящую, зеленую пряжу и опустили её на зимние, мертвые камни. Ютти нравилось, что теперь мир не был таким черным и гладким - он стал колким, с трещинами и горами. В пряже мерцали морские искры, и она пахла рыбьей чешуей. И тогда Ютти попросила холод сковать пряжу, чтобы она никуда не улетела; хотя ветра шептали на острое ухо своей подруге, что не будут этого делать. Холод провел своими прозрачными ладонями по волнам пряжи, и та застыла, навсегда спрятав под собой зимние камни, на которые похожи пальцы Ютти…
Юйлле замолкает. За стеной яранги продолжает злиться ветер - он колет мир своими иголками и все рычит, рычит. Ему хочется добраться до огня, затушить его и станцевать пляску победы над углями.
- Это… вся сказка?
- Да. Тебе не понравилось?
- Она хорошая, - Эйрри сосредоточенно хмурится: он видел, как делают так взрослые, - но зачем ты мне её рассказала?
- Чтобы ты перестал бояться моржей.
- Но...
- Моржи приходят со стороны Вечных Льдов. Ютти не делала моржей. Может, ваших моржей вообще выдумали?
- Но взрослые…
- Вот они это все и придумали. Не бойся. Я скажу Ютти, чтобы она тебя охраняла.
Эйрри удивленно распахивает свои светло-серые глаза.
- Правда? А она послушает?
- Конечно, - Юйлле жмурится. Потом сворачивается еще более тугим клубком и тихо мурлыкает, когда мальчик гладит её по голове, - а теперь спи, глупый. Твои родители скоро придут.
Эйрри кивает. Он смотрит вверх, где острый свод тонет в темноте, и думает о том, что Юйлле, наверное, права. Есть Ютти с тонкими пальцами, холодными, как зимние камни. И у неё есть новый платок, звенящий и тонкий, как лед. Или, наоборот, лед, как платок Ютти.
Мальчик улыбается и закрывает глаза.
Ветер уносится прочь от непокорной яранги и улетает далеко, за край пустоши, оставляя позади Шиитэ и маленького Эйрри. Ветер кружит над моржами, что тянут свои тяжелые тела по снегу, и, заигравшись с холодом и искрами Ночного рассвета, залетает в одинокую пещеру. И там ударяется о чью-то худую спину с ледяными лопатками. Ютти хмурится. У Ютти снова дырки на платке, и она берет соль и холод, крошево камней и голоса китов. И плетет свою пряжу, напевая себе под нос: "Когда пойдет снег, я замерзну, как камень, когда придет ночь, я буду как камень, когда пойдет снег, я замерзну, как камень, когда придет ночь, я буду как камень, когда.."

Видение пятнадцатое

Закатный лев

Пламенный шар сорвался с протянутых пальцев, рассекая душный воздух; мишень слегка вздрогнула, когда сгусток пламени прожег ее насквозь.
Кайртон довольно улыбнулся: силы маловато, но вот точность – безупречна.
И словно отвечая его мыслям, позади послышался низкий голос:
– Отлично исполнено.
– Что?
Маг с удивлением повернулся к говорившему – массивному ящеру с багровой чешуей, задумчиво наблюдавшему за тренировкой. Кайртон его знал – Адхара, старший волшебник наемной когорты огнерожденных. Тоже пламенный маг.
Молодой человек еще ни разу не видел его за работой, но был уверен: на подобном посту слабые маги не оказываются. И чтобы военного волшебника восхитило такое простенькое заклинание…
А определенное восхищение явно было – насколько Кайртон мог прочесть по маловыразительной физиономии.
– В этом есть что-то особенное? – не смог удержаться маг от вопроса.
– Для меня – да, – массивные плечи огнерожденного едва заметно шевельнулись под светлой одеждой. – Я-то такого не умею.
Брови Кайртона взлетели так, что скрылись под волосами. Впрочем, через мгновение он сообразил, что это могло значить, и облегченно вздохнул.
– Вы хотите сказать, что уже слишком сильны?
Частая проблема эрвисских магов, особенно боевых – многие так углублялись в постижение могучих заклятий, что почти теряли способность работать со слабыми. Правда, Кайртон не слышал, чтобы то же самое случалось у других… и Адхара тут же подтвердил это сомнение.
– Нет. Я просто вообще не умею атаковать огнем.
Это было сказано без всякого сожаления, простая констатация факта; так другой бы сказал «не умею петь» или «не умею рисовать».
– Как это? Вы же пламенный маг!
– Да, – подтвердил Адхара.
– И не владеете боевыми чарами?
– Нет.
– Вы надо мной смеетесь? – не выдержал Кайртон. – Как это возможно?
Огнерожденный вновь пожал плечами.
– Ну что сказать… Я не воин, я защитник.
– Ну и как можно защищать, не владея боевыми заклинаниями? – скептически осведомился маг.
Вот теперь удивился Адхара:
– А зачем они для этого нужны?
Человек и огнерожденный воззрились друг на друга. Кайртон отчетливо понимал, что не знает чего-то существенного… но вот чего?
Впрочем, огнерожденных вообще понять было трудно. Несмотря на то, что Эрвисс веками нанимал их бойцов, любимые дети Повелителя Огня до сих пор во многом оставались для людей загадкой. Справедливости ради – и люди пламенных ящеров зачастую ставили в тупик.
– Давайте я объясню, – предложил Адхара. Кайртон с радостью кивнул… и в этот момент над лагерем пронесся протяжный гул колокола.
Сигнал тревоги был знаком каждому солдату; два мага, не раздумывая, кинулись в разные стороны – к своим бойцам. Кайртон на бегу размышлял, что еще никогда не видел огнерожденных в настоящем бою. Собственно, даже и слышал об их тактике очень мало – маг впервые оказался на юге страны, а севернее Белой реки сородичи Адхары бывали крайне редко.
– Враг далеко? – спросил Кайртон, взбегая на стену – именно отсюда били стрелки и маги крепости. Внизу заскрипели ворота, у которых уже выстраивались огнерожденные; медлительные ящеры предпочитали не топать под ударами врага, а встретить его, как только противники спрыгнут с кораблей.
Выглядели они, без сомнения, внушительно – в тяжелых красных доспехах (в золотистых – лишь командир), с массивными щитами и копьями, у каждого на поясе – тяжелый меч… Да, просто оружием не взять – благо помимо доспехов защищает еще и своя чешуя.
– Вон, – хмурый седой солдат кивнул на залив, по которому стрелой неслись темные узкие корабли. Да, похоже, на сей раз армельцам удалось подкрасться к полуострову незамеченными… туман напустили, что ли? Так не похоже…
Как бы то ни было – Кайртон с одного взгляда понял, что встретить врагов на берегу огнерожденные не успеют – армельцы высадятся раньше, а возможно – и вытащат своих любимых боевых зверей.
А подходящих ящеров просто сметут! Вода против огня… а водных магов у армельцев хватает, и они, в отличие от Адхары, драться умеют…
Слева загудело пламя, и маг, бросив быстрый взгляд в ту сторону, увидел, как ящеров охватывает жаркое пламя – одного за другим, выплескиваясь из щелей доспехов, бросая отблики на красный сплав лат. Да, об этом он знал – любой из детей Повелителя Огня может окружать себя огнем. И в бою ящеры не только пронзают или крушат, но еще и сжигают.
Только вот то, что вредит этому огню – вредит и самому бойцу. Зачем же они выпустили пламя сейчас? Ясное дело, по ним немедленно ударят водяными чарами.
А тогда… увы, крепость была слишком слаба, чтобы выдержать хоть какую-то осаду. Собственно, потому наемники и были здесь единственной серьезной силой – значения этому месту никто не придавал… кроме, видимо, армельцев. Наверное, решили закрепиться здесь, пока основные силы Эрвисса заняты на западе.
– Сверху! – рявкнул солдат, и Кайртон, не задумываясь, вскинул руки, посылая два огненных шара.
Первый прошел мимо, а вот второй угодил как раз в когтистое и крылатое создание, мигом обратившееся в летучий факел. Но из поднебесья пикировали еще десятка два таких же, и маг поспешно создал новые снаряды – давая время солдатам на стрельбу.
Стрелы и пламенные шары взметнулись над крепостью, встречая нападающих, и тем пришлось отпрянуть. Кайртон порадовался за соратников – те сумели сбить еще шестерых.
А толку-то? Ведь в воздухе уже висит мелкая морось от водяных чар, и маг Огня ощущал это особенно остро. Значит, огнерожденные…
Кайртон бросил взгляд в их сторону и окаменел.
Когорта – невредимая, неостановимая, – двигалась вперед. В самой середине шагал Адхара – единственный из всех без оружия, вскинувший руки вверх.
И из его ладоней в небо текло пламя, изгибаясь куполом, окружавшим всех сородичей. Вроде бы эфемерным, непрочным – но водяные жгуты, хлеставшие от армельских кораблей, лишь шипели и испарялись, столкнувшись с несокрушимой защитой.
Защитой…
Понимание обожгло не хуже собственного пламени; Кайртон не мог оторвать глаз, отмечая то, насколько безупречно создан щит. Водное заклинание… да что там водное, явно никакое другое сквозь него не пройдет! Вернее – пройдет разве что в виде пара, безвредного для огнерожденных.
– Так вот о чем он говорил… – невольно прошептал Кайртон.
– Сверху!
Маг вновь развернулся к угрозе; но краем глаза он увидел, как огнерожденные, пройдя еще немного, оказались совсем близко от армельцев. Щит погас в одно мгновение, и над побережьем пронесся дружный хриплый вопль:
– Чаррак!
Это слово Кайртон знал – «на битву», боевой клич огнерожденных.
Пылающие ящеры рванулись вперед, в краткое мгновение стремительности достигли врагов, и сине-черный строй армельцев разлетелся под ударом бронированной когорты.

Корабли потопить не удалось – капитаны врагов знали, когда надо отступать. Впрочем, высадка и так была сорвана; вряд ли в ближайшее время армельцы вновь сунутся на полуостров.
Обитатели крепости вернулись к обычной жизни, словно ничего и не случилось – кто-то расположился на берегу, кто-то даже удить принялся – после боев, когда воду изрядно взбалтывали вражеские чародеи, рыба нередко оказывалась прямо у берегов.
Кайртон нашел Адхару недалеко от берега; огнерожденный, стоя на безопасном расстоянии от волн, философски рассматривал море.
– Кажется, мне теперь не надо ничего объяснять? – обернулся он к подходившему магу.
– Да, – признал тот. – Я должен был догадаться… но не подумал, честно говоря. Всегда считал, что огонь способен только разрушать, и что защитить им можно, лишь спалив угрозу.
– Ну а мы думаем по-другому, – темный язык Адхары на мгновение облизнул губы; у огнерожденных это было равнозначно улыбке. – Мы-то лучше знаем пламя и его способности.
– Думаю, и я постараюсь узнать получше, – задумчиво произнес Кайртон. – Если переживу войну – съезжу, может, в Альвенарскую академию… Простите, а вы тут чего-то ждете?
Адхара взглянул в темнеющее небо.
– Да. Наверняка наблюдатели на материке уже знают, что армельцы нас атаковали… Что ж, уже пора показать, что они ничего не добились.
Вновь мелькнул язык ящера.
– Атаковать огнем я не умею, да, но вот подать им сигнал…
Все тем же жестом Адхара вскинул руки к небу, и с кончиков когтей потекли струйки пламени, соединяющиеся в пылающий поток. Неплотный, неспособный сжечь – но очень яркий.
Кайртон вскинул голову – и залюбовался тем, как в темном небе запылал символ наемных когорт огнерожденных.
Закатный лев.

Видение шестнадцатое

Мой Таймыр

Вы когда-нибудь видели птичьи базары? Вы когда-нибудь слышали гвалт сотен и тысяч птиц? Свободных и бесстрашных. Плещущихся в набегающих волнах арктического вод?
Вряд ли. Ведь тогда вам бы пришлось, как и мне, оказаться в этом богом заброшенном месте.
Таймыр. Остров Таймыр. Я даже не знал, что такой существует. Для меня человека современного мира остров это бесконечные песчаные пляжи, тёплые воды, тридцать пять градусов по Цельсию в тени и смуглая туземка несущая поднос с прохладительными напитками. А вы бывали на Таити?
А тут нате вам! Вместо песчаных пляжей мелкая галька, вместо пальм и экзотических тропиков мох и плесень на камнях. Вода тут просто ледяная, а уж про среднелетнюю температуру и говорить неохота. Ну и конечно в роли обольстительной амазонки у меня под рукой всегда есть крикливая чайка Вера. Ну, или может это чайк! Какой-нибудь там Максим. Хотя нет! Пусть будет Глеб Георгиевич. Точно пусть! А говорите выпить не с кем…
Вот и казалось бы красота да благодать. Живи и радуйся. Ан нет. Рвется душа обратно домой. В столицу. К лЮдям!
Рация мерно шипит. Значит, наших ещё нету. Авось успею даже.
Галька пересыпается под ногами, и всё время норовит вывернуться из-под каблука. Зря я туфли нацепил. Ноги ещё и мерзнуть начали. Хотя пусть их. Потерпят. Праздник у нас. Домой летим. А там люди. А перед людьми надо стоять с гордо поднятой головой и чтоб туфли блестели. А что рукав в дерьме, это дело третье.
Над головой кричит Верка, тьфу, Глеб Георгиевич. Никак чувствует гад, что улетаю я.
А вот и он. Да не Глеб Георгиевич. Камень, говорю! Тут сам Адольф Эрик Норденшельд в далеком 1878 году оставил послание королю Швеции. А потом через почти что сто лет в 1971 году товарищ уже наш советский Троицкин отыскал это послание и доставил Географическом Обществу, а вместо него оставил своё…
Да не умный я такой. Тут просто на камне всё написано. Красивую такую табличку приколотили. Вандалы. А мы то что? Мы не хуже там всяких Норденшельдов и Троицкиных.
- Алексей Григорьевич! Алексей Григорьевич! Вот вы где! А мы вас ищем! Прилетели за вами, как и обещали, - это Макаренко. Заместителем моим был. Целый год дела мои прикрывал, пока я тут хоронился.
- И рожу отъедал, - вслух доканчиваю мысль, недовольно глядя как грузно по скату вниз рысачит мой «раздобреший» зам. – Ой, Олежик! Так скоро вернулись? – улыбкой любезного крокодила оскалился я. – Ужель год прошёл?
Пыхтит. И дрожит. Слова сказать не может. Это тебе брат не Москва. Тут в костюмчике от Армани не побегаешь. Арктика, мать её.
- Алексей Григорьевич! Ну что вы! Какой быстро! Без вас там всё стояло! Люди даже работать не хотели. Мы же без вас, как без рук, - завелся. Льстивая зараза. А ведь как ладно поет. Эх!
- А ну, Олежек, - прерываю я его. – Достань-ка мне вон из-под того камня, то что там лежит, - смотрю, запыхтел. Пузом давиться, но всё-таки пролез под него и достал коробочку серебристую.
- Помнишь, Олежек, что это такое? - буравлю его взглядом.
- А то, как же, Алексей Григорьевич! Как же не помнить, - радостно кивает. – Это ведь часы ваши. Именные. Чтобы и год показывали, и дату, и время сразу на трёх циферблатах, - эк, как тараторит, аки щеголь на занятии.
- А почему они, Олежек, остановились? – усмехаюсь.
- Ну, так ясно же. Вы их сами и остановили, как сюда прибыли. Сказали что время, проведенное здесь пустая потеря, и вы не хотите, чтобы они их зафиксировали?
- Ну и? – с довольной миной наблюдаю, как теряется мой зам, не зная к чему клониться разговор.
- Завести? – спохватился, наконец, Макаренко.
- Эх! Дошло, наконец! – отмахиваюсь. – Хотя не надо. Я тут многое понял, Олежек! Я покуда сюда прибыл, толком и не жил-то. Вот теперь думаю, а может ну это всё? Не заводить часы, не возвращаться назад? Попробовать по новой, а?
- То есть как это? – полезли на лоб глаза у зама.
- Мордой об косяк, - огрызнулся я. – Забыли, придурок! Веди к вертолёту, да поживее. Надо на пресс конференцию не опоздать…
- А часы-то, Алексей Григорьевич?
- Оставь где лежали, авось найдется и на них свой Троицкий!

Уже взлетая над Таймыром, внезапно захотелось высунуться в окно и глянуть каков же он с высоты птичьего полёта. Да удержался. Не барское это дело. Вертолёт уносил меня прочь за горизонт. Навстречу столице, цивилизации и вороху дел. А вслед лишь жалобно кричал Глеб Георгиевич. Или это была Вера…?

Сообщение отредактировал higf - 8-09-2009, 0:04

Видение семнадцатое

Звёзды

Ведь, если звезды
зажигают -
значит - это кому-нибудь нужно?
Значит - это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

Владимир Маяковский


Звёзды… Мириады маленьких точек, ярких и не очень, крошечных бусинок бисера, рассыпанных с лопнувшей нити и разбежавшихся, как по столу, по ночному небосводу.
Все их видят по-разному. Кто-то не замечает, глядя только вперёд да себе под ноги, а к звёздному свету относится так же, как к свету ночника на столе или люстры под потолком. Кто-то замечает и называет их холодными, безразличными. Ну действительно, какое дело звёздам, плывущим по небесному океану, до маленьких людишек, копошащихся где-то внизу? Им всё равно, думает кто-то, поднимая ночью глаза к небу.
А для кого-то от звёзд зависела сама жизнь. Моряки и путники находили путь, указанный их взглядами, и, наверное, благодари звёзды за их заботливый свет, за то, что не прятались равнодушно от нуждающихся под косматыми покрывалами туч. А кто-нибудь, может быть, видел тёплый, ласковый свет звёзд в глазах близкого, любимого человека…
Тёплый летний вечер оказался добр к бегущим по своим делам прохожим, лишь ласково трепал их непокрытые волосы лёгким озорным ветерком. Мужчина лет сорока пяти, чуть пошатываясь, шёл через двор дома, видно, намереваясь пройти под разрезавшей здание аркой и добраться уже и до родного жилища. Ссутуленные плечи несколько скрадывали его высокий рост, а нетвёрдая походка, наверное, заставила бы случайного прохожего подумать в первую очередь об излишней дозе спиртного. Нестриженые усы закрывали верхнюю губу мужчины, а щёки его покрывала жёсткая трёхдневная щетина. Быть может, он просто не ухаживал за собой, а может, хотел отрастить бороду… Эти выводы тоже оставался на совести случайных прохожих, но наверняка большинство из них пришли бы к первому, если б вообще захотели об этом думать.
Мужчина вдруг пошатнулся куда сильнее и схватился рукой за лесенку на детской площадке. Другая рука шарила по нагрудному карману, силясь найти там что-то и не находя. С губ мужчины сорвался тихий стон, и он медленно сполз вдоль металлических перекладин-ступеней, оседая на землю. Ладонь оставила в покое пустой карман и теперь лежала на груди чуть ниже, там, где сердце. А потом и вовсе бессильно упала в пыль натоптанного пятачка детской площадки.
Дорожка через двор оказалась оживлённой, в вечерний час многие спешили кто домой, кто в магазин, спохватившись, что чего-то недостаёт в холодильнике, а кто и в гости, освободившийся от бытовых каждодневных дел. Вот молодая девушка идёт куда-то через детскую площадку, беспечно помахивая снятой с плеча сумочкой. Поравнявшись с лежащим мужчиной, он опасливо обходит его стороной. И в карих глазах под длинными накрашенными ресницами блести в звёздном свете лёд, а мысли окатывают мужчину словно лютая северная вьюга: «Наверняка пьяный… А может, и вовсе претворяется. Наташка вон вчера такое рассказывала – ужас…» И проходит мимо, не остановившись.
А вот подросток лет четырнадцати, беззаботно посасывающий дешёвую сигарету, останавливается возле лесенки. Оглядывает мужчину деловитым взглядом, шагает было к нему… Ну как же, вон как карман оттопыривается, вполне возможно, там кошелёк. Правда, дяденька, похоже, подгулял, может, и содержимое кошелька в каком-нибудь кабаке оставил? Ну так это и проверить можно, благо, он не шевелится. Хотя нет, больно уж народу много, вон бабка какая-то идёт с сумками, из магазина небось, да и окна в доме уже многие зажглись… И паренёк тоже походит мимо, унося в глазах холодный и колкий свет звёзд, а в душе – жестокую стужу полярной ночи.
Замеченная подростком пожилая женщина с сумками в обеих руках, тоже подходит к детской площадке. Казалось бы, бабушки часто милосерднее молодых, и уж им-то до всего есть дело, везде бы сунуть свой нос да посудачить на лавочке у подъезда. Но видно, эта любит только посмотреть да посудачить. И мнения о более молодом поколении вполне предсказуемого. «Нализался видать, ни стыда у них ни совести! До дому ноги не донесли, на детской площадке задрых! В милицию б его сдать, алкоголика!» И бабушка тоже проходит мимо, осуждающе глянув на привалившегося к лесенке мужчину. Но в милицию она, конечно, не позвонит, не до того будет, как домой придёт. И в её уже поблёкших, потерявших былую зоркость, глазах, мелькнёт стылый свет равнодушных звёзд, и вновь обдадут мужчину холодом и ледяным ветром с секущими жёсткими снежинками жестокие мысли.
И чем отличается детская площадка в глубине вечернего города, копошащегося людского муравейника, от холодной ледяной пустыни на берегу океана? Ветер гоняет снежные вихри по толстому ледяному панцирю, лениво, неторопливо сползающему в стылые волны, роняющему в них гигантские глыбы айсбергов. И кто поможет замерзающему путнику, неведомо как оказавшемуся на этом гибельном краю света, под безразличными взглядами холодных, равнодушных звёзд? А быть может, свет их будет тёплым и нежным, и тонкий серебряный луч ласково скользнёт по заиндевевшей щеке, а потом побежит прочь, приведёт подмогу? Северного охотника, до глаз закутанного в меха, что причалит к берегу, устав гоняться за морским зверем. Или добрую женщину, возвращающуюся с работы домой и не ставшую сразу записывать лежащего у дорожки на детской площадке в алкоголики. Может, ей хватит участия и заботы подойти и проверить, что с упавшим, почему он лежит здесь… Как знать. Ведь может быть, есть у каждого его счастливая звезда, которая приведёт своим тёплым серебряным лучом приведёт в нужный миг помощь…