Версия для печати темы

Автор: Хелькэ 24-08-2009, 23:41

И снова здравствуйте, дорогие соприкловцы!
Не пугайтесь внезапного Очередного Появления Граней - это всего лишь небольшой эксперимент.
Да, опять.
А в чем он заключается? А в том, чтобы темы конкурса рассказов появились за неделю до броска дайсов - чтобы не дразнить постфактум, а дать поразмышлять заранее.

Заодно мы с Рапсодией напомним вам Правила:

1. Произведение, предоставленное на конкурс, должно соответствовать теме и быть собственного сочинения. Жанр и стиль - свободные. Степень соответствия теме определяют организаторы, при необходимости вступая в переписку с автором. В случае спорных вопросов для решения проблем привлекается администрация.
2. Тема конкурса определяется путем случайного выбора дайсами из трех вариантов. Варианты темы предлагаются в следующем порядке: одна от организаторов конкурса, одна от победителя предыдущего конкурса и одна от администраторов.
2.1. Дайсы кидает один из организаторов в день начала конкурса.
3. Работы на конкурс принимаются один календарный месяц.
4. Размер произведения: от 2 000 до 12 000 символов с пробелами.
5. Произведение не должно содержать ненормативной лексики, однако на жаргонные слова запрет не распространяется.
6. Грамотность на уровне проверки орфографии в Ворде.
7. Запрещены - слишком натуралистические описания сцен секса и/или насилия с детальным описанием самого процесса.
8. Работы не должны быть ранее опубликованы.
9. Организаторы – Хелькэ и Рапсодия.
10. Готовые произведения следует отсылать в течение указанного срока в лички Рапсодии и Хелькэ.
11. Работы принимаются по принципу "один участник - одна работа". Если рассказ написан в соавторстве с другим пользователем форума, то оба автора не могут подать других работ.
12. Все произведения будут постепенно выкладываться в отдельной теме. Выложенный рассказ не может быть исправлен, кроме тех случаев, когда при выкладывании произошла ошибка координаторов. После истечения срока приема в другой теме будет проведено голосование.
13.1.Принять участие в голосовании может любой желающий участник форума, зарегистрированный не позднее, чем за 3 месяца до начала конкурса, с количеством сообщений более 25. Отдельно необходимо отметить 3 лучших произведения и по возможности аргументировать свое мнение.
13.2. Каждый голосующий обязан прочесть все работы, участвующие в конкурсе. Читать внеконкурсные работы не обязательно, но рецензировать можно.
13.3. Авторы всех работ, включая внеконкурсные, обязаны проголосовать. Участвующие в конкурсе работы, авторы которых не проголосовали, будут дисквалифицированы. В случае систематического нарушения данного пункта правил работы автора могут быть не допущены к публикации в теме конкурса.
13.4. Сообщения, отправляемые в тему для голосования, некоторое время будут скрыты. Организаторы конкурса откроют их после проверки на соответствие правилам.
14. Вне конкурса принимаются рассказы от 2 000 до 15 000 знаков, при условии, что они соответствуют теме. Организаторы вправе отказать в принятии рассказа вне конкурса с объяснением причины, но без возможности обжалования.


И действуют, естественно, и общие правила конкурсов:

1. К участию в конкурсах и голосовании в них допускаются пользователи, имеющие не менее 10-ти сообщений. Голосовать, не участвуя в конкурсе, можно, имея не менее 25-ти сообщений.
2. Количество лиц, претендующих на получение награды в официальном конкурсе, должно быть не менее чем удвоенное количество призовых мест, но при этом не менее шести. Если участников конкурса, претендующих на получение награды, к моменту начала голосования менее требуемого количества, то конкурс считается несостоявшимся, дальнейшие этапы не проводятся. Если на получение одной награды претендует несколько пользователей, например при создании работ в соавторстве, то такая группа расценивается как одно лицо.
3. Если в конкурсе голосовать участникам обязательно, то при работах в соавторстве разрешается подавать один голос от всех соавторов. При желании каждый соавтор голосует отдельно. Голосующий участник обязательно должен отдать все баллы или места, положенные по условиям конкурса. Голосование за себя не допускается.
4. Конкурсная работа обязательно должна высылаться всем организаторам данного конкурса оговоренным в его правилах способом. Она может быть выставлена на конкурс только после одобрения всеми его организаторами. В случае несовпадения их мнений решение принимают администраторы. Участник должен быть уведомлен о непринятии своей работы и в случае отказа - имеет право на попытку исправления в срок до завершения подачи работ либо в течение 72 часов после отправления отказа.
До окончательного решения вопроса о принятии всех работ голосование не открывается.
5. Обязательно указывать точное время окончания всех этапов конкурса – приема работ, голосования и других по московскому времени.
6. В конкурсах запрещена агитация - прямые призывы проголосовать за конкретную работу (участника). В случае, если работы конкурса являются анонимными, автор(ы) работ не должны быть известны никому, кроме организаторов конкурса, до момента объявления итогов. При этом разглашения авторства недопустимо, в том числе до начала конкурса.
6.1. Раскрытие авторства своей работы или агитация за неё наказывается снятием работы (участника) с конкурса.
6.2. Раскрытие авторства голосующим, которому в силу каких-либо причин стал известен автор, или агитация со стороны голосующего наказывается аннулированием голоса этого пользователя и устным замечанием. По отношению к чужим работам участник рассматривается как голосующий.
6.3. Раскрытие авторства или агитация лицом, не участвующим в голосовании, наказывается устным замечанием.
6.4. Раскрытие авторства или агитация организатором, кроме подведения итогов и/или прямого запроса администраторов для разрешения спорной ситуации, наказывается официальным выговором и снятием с поста организатора с запретом в дальнейшем организовывать официальные конкурсы.
6.5. Указание пользователем (кроме организаторов), что ему известен автор работы, без разглашения анонимности, наказывается устным замечанием этому же пользователю.
7. При закрытом голосовании голос должен высылаться всем организаторам данного конкурса оговоренным в его правилах способом. Голосующий должен быть уведомлен о принятии или непринятии свого голоса и в случае непринятия - имеет право на попытку исправления в срок до завершения приема голосов либо в течение 72 часов после отправления отказа.
8. Организаторы официальных конкурсов обязаны разместить в первом посте Правила конкурса или текущего его этапа, а также пункты общих правил официальных конкурсов, действительные для данного конкурса. Текст правил должен соответствовать размещенному ссылкой в соответствующем подфоруме.

А темы на этот раз такие:

1. Похититель
2. Желание странного
3. По следам истории

Дайс, каким бы трехгранным он ни был, будет брошен через неделю. =))
П.С. Координаторы выносят особую благодарность Шиберу.
П.П.С. Не меньшая благодарность объявляется и Кыси

Прием работ продлится с 01.09.2009 по 30.09.2009, до 23:59 30.09 по московскому времени.

Автор: Хелькэ 1-09-2009, 9:47

Автор: Хелькэ 1-09-2009, 9:57

Горячо поздравляю всех, кто-таки вымолил у Вицли-Пуцли тему "Похититель"!

Прием рассказов начался и пройдет с этого дня по 30-е сентября включительно. Мы с Рапсодией ждем вас (не забывайте отправлять рассказы в личку обоим...обеим координаторам)!

Автор: Рапсодия 11-09-2009, 23:50

(осенний авторский редакциепад)

Лунный вор
Худой и высокий человек в отличного качества коричневом костюме переступил порог с выражением крайней нерешительности на лице. Я вполне мог понять – судя по всему, этот человек редко имел с нами дело.
Да еще и устал он, кажется – мешки под глазами, лицо почти серое… устал или сильно волновался. Кажется, уже понимаю, зачем он сюда пришел.
– Приветствие.
Гость вздрогнул и обернулся, только сейчас заметив меня. Да, все время забываю, что в полумраке видят не все.
– Прошу прощения, – извинился он. – Я в первый раз здесь…
– Случается, – кивнул я. – Что вам угодно?
– Вы ведь Шеймис? Мне вас порекомендовал Эффешель, ювелир с Серой улицы. Как я понимаю, он ваш сородич, и потому я надеялся…
– Мы не сородичи, – поправил я. – Эффешель – риммеш, а я – кафэй. То, что мы все происходим от Мурлыкающих Богов и выглядим похоже, еще не означает родства.
– Прошу меня извинить, – смутился гость.
– Ничего, люди часто путают. Так чем я могу помочь?
– Вы… как бы это сказать…
Я вздохнул, недовольно дернув ухом.
– Вор я. Вор.
И почему у людей вечные проблемы с этим словом? У нас даже те, кто не служат Лунной Госпоже, его произносят без проблем.
– Да, – теперь гость почувствовал себя увереннее. – У меня для вас… заказ, так вы называете?
Я кивнул.
– Но я прошу вас действовать быстро, иначе…
– Подождите. Где?
Он назвал адрес, я припомнил карту города. Все хорошо, свет Лунной Госпожи там силен.
– Срочно, да? А почему же раньше не обратились?
– Семья, – вздохнул гость. – Никто не верит в… ваши методы.
– Живут здесь, и во что-то не верят? – насмешливо фыркнул я. – Что ж, переубедим. Теперь рассказывайте детали.

Как выяснилось, его звали Дейвел Альтон, и был он магом энергий. Ну теперь ясно, почему понадобилась моя помощь: молнии, взрывы, лучи и тому подобное – это хорошо, но отнюдь не во всех случаях.
К счастью, подобная профессия приучает к точности, так что все нужные сведения Альтон представил сразу же; я даже восхитился. Слишком часто встречается обратное – те, кто и в своей собственной комнате не сориентируется.
Вот только на предложение пойти домой и спокойно поспать ответил отказом. Чародеи! Вечно им надо все видеть своими глазами, даже если это и невозможно.
Ну да ладно, не в первый раз. Почему-то нам, ворам-кафэям, не очень доверяют; может, выражение глаз у нас такое?
К счастью, я стараюсь всегда держать при себе все необходимое. Кто знает, когда придется работать?
Пара минут на сборы – и мы вышли вдвоем. Я с удовольствием встряхнулся, ощущая, как свежий ветерок приглаживает шерсть.
Хорошая здесь ночь. Тихая-тихая, приятная глазу… и в темноте на домах и мостовой – озерца лунного света, которые я сейчас старательно обходил. Не время, еще же до места не дошли.
Альтон пару раз косился с явным удивлением: он и выше, и ноги длиннее, и идет быстро… а я не отстаю. Сразу видно – никогда с нами не сталкивался. Попробуйте обогнать хоть и простую кошку, если она того не желает… ну а с более разумными детьми Мурлыкающих Богов ничуть не проще.
Дом, где предстояло работать, мне тоже понравился. Серый как моя шерсть, а под проблесками взора Лунной Госпожи – дымчатый. Что за камень, интересно? Надо будет потом поинтересоваться у знающих.
Район тихий, никого вокруг нет… о, хорошо. Толпы мешают. Очень.
Я остановился на другой стороне улицы, склонив голову и разглядывая дом. Окна темны, все уже спят. Лунная дорожка золотит камни как раз перед ним – очень хорошо.
– У меня есть ключ, – заметил Альтон.
– Не стоит, – отмахнулся я, – внутри нет света Госпожи. Работать будет сложнее, я начну отсюда.
Чародей кивнул, явно не очень понимая, что я намерен делать. А я не стал пояснять – сам все увидит.
– Подержите, пожалуйста, – я стянул верхнюю одежду и передал ее слегка опешившему Альтону, оставшись в рабочем костюме под цвет шерсти. Мне-то хорошо, а вот Асайя, например, белее снега. В свете Госпожи она выглядит совершенно потрясающе, когда лунные лучи играют с каждой шерстинкой… но сливаться с ночью ей трудно.
Из кармана на поясе я вытащил темные, приятно пахнущие перчатки. Еще бы, сам их пропитывал сэлькатой – ничего лучше для защиты рук нет. Жаль только, выветривается быстро в обычном воздухе, потому и храню в особом кармане.
Хорошие вещи – наши пояса. Множество карманов, креплений… все тут уместится – от перчаток до оружия.
– Трое, да? – уточнил я.
– Да, – кивнул Альтон.
– Отлично… Теперь ждите.
Я помедлил, следя за тем, как колеблется взор Лунной Госпожи на темных камнях. Прикрыл глаза, втягивая запах Ее света.
А затем – прыгнул с места, оказываясь в лунной дорожке, падая сквозь светлый поток, растворяясь в Ее глазах…
Оказавшись в ином месте.
Тут царят серое и золотистое, дымчатое и серебряное, тени и ветер, свет и темнота. Первый взгляд всегда обманчив – кажется, что краски поблекли или вообще исчезли.
Но это не так – они просто стали другими. И чтобы их различить, надо уметь смотреть сквозь отражение луны, позволять глазам видеть непостижимое.
Я – умею.
И каждый раз, шагнув сквозь Ее взор, позволяю себе несколько мгновений – просто смотреть и наслаждаться изменчивым, мягким, тихим миром.
Но – только несколько секунд. Потому что надо работать.
По эту сторону лунного света стен и замков, считай, не существует. И хотя я могу видеть других – туманными размытыми фигурами – они меня не замечают.
Как удобно для вора, да? Впрочем, я прохожу сюда по другой причине – здесь можно увидеть и сделать невозможное в обычном мире.
Сквозь стену дома я прошел с легкостью, прыжок вверх вынес меня на второй этаж. Так… все правильно. Большая комната, три кровати… три юные девушки, укрытые одеялами, и окутанные белыми сполохами беспокойного сна.
И не только ими – на каждой из них сияющая сеть, жемчуг, связанный алмазными нитями. Диадема, браслеты, пояс… ого, даже ожерелье. Сияют так, что у меня шерсть на хвосте дыбом встает.
И почему из этого мира они кажутся такими прекрасными?
Я бросил взгляд в сторону, сквозь стену – там спит женщина постарше. Серый ореол, пронизанный белыми вспышками – сон здоровый, но наполненный тревогой.
Можно понять.
Из другого кармана на поясе появилась металлическая палочка; встряхнув кистью, я растянул ее в длинный шест и повесил в переливающемся сумраке.
Что ж… вперед!
Одним прыжком я оказался у ближайшей кровати; руки в перчатках принялись стремительно срывать сияющие нити, легко проходившие прямо сквозь тело; послушно следовавший за мной шест принимал их, опутываясь блеском алмаза и жемчуга.
Есть! Теперь – вторая… третья…
И только сорвав последний браслет с руки третьей девушки, я оглянулся на инструмент.
Нити и сферы извивались, пытаясь сорваться с холодного металла; как же, выкованный из звездного луча шест держит крепко.
С девушками все в порядке; еще бы, наши методы, в отличие от более привычных людям, телу не вредят.
Я отошел подальше, пройдя сквозь стену и оказавшись… кажется, в гостиной? Да неважно.
Шест, проплыв следом, повис невдалеке. А я, сперва расстелив на полу лоскут слабо светящейся ткани, медленно и осторожно вытащил из ножен на поясе два длинных изогнутых ножа, в которых отражалась невидимая отсюда луна.
Повинуясь моей воле, шест резко вздрогнул, стряхнув с себя нити – прямо на клинки, начавшие стремительный танец. Человек, пожалуй, и не уследил бы за их движением; жаль, я пока не достиг мастерства моего наставника, способного рассечь лист бумаги на тысячу частей, пока он падает на землю…
Но здесь моего мастерства хватило – нити и шары распадались в мельчайшие хлопья; я не останавливался, пока не измельчил их почти в пыль.
Висевшую в воздухе плотным белесым облаком, уже начинавшую шевелиться, выискивать себе новую цель…
Я уронил оба ножа на расстеленную ткань и поспешно выдернул флакон из плотного стекла; одним движением отвернул пробку и щедро плеснул на облако.
Оно мгновенно занялось беззвучным желтоватым пламенем, и я усмехнулся: всегда так бывает. На то и готовят отвар из света: восемь долей лунного для основы, две доли солнечного, чтобы горело пожарче, и пара капель сумерек, чтобы пламя не расползалось.
Я не закрывал флакон, пока все пылинки не сгорели полностью, без следа. Только после этого отвар вернулся на место; я вновь уменьшил шест и завернул его вместе с ножами. Сегодня же их очищу.
Уходя из дома, я бросил лишь один взгляд на девушек, и довольно кивнул – сполохи погасли, теперь каждую окружало серо-серебристое сияние спокойного хорошего сна.

После возвращения, после второго прыжка сквозь лунный свет, все всегда кажется… очень ярким. Почти до болезненного ощутимым и твердым, даже воздух.
Впрочем, это всего на секунду.
– Ну как? – Альтон бросился навстречу, чуть не упав; в глазах мага светилась знакомая мне отчаянная надежда.
– Все в порядке, – успокоил я. – Ваши дочери теперь здоровы, и эта болезнь к ним не прицепится. Неделю еще будет слабость, но все пройдет.
– Слава стихиям! – с облегчением выдохнул чародей, оперевшись на стену. – Я даже не знаю, как вас благодарить…
– Не стоит, – покачал я головой, стягивая перчатки. – Это ведь мой долг, как служителя… Одежду верните, пожалуйста.
– Что? А, да, простите, – он протянул мне одежду, и я вновь с удовольствием натянул мантию старшего служителя Лунного храма.
– А теперь идите к дочкам, – посоветовал я. – Не будите – но лучше посидите с ними до рассвета, раз уж спать не захотели.
Альтон кивнул и сделал несколько шагов к дому… но вдруг замер, и, обернувшись, спросил:
– Но почему? Почему же вы все-таки называете себя вором а не целителем?
– Да потому что так и есть, – пожал плечами я. – Лунной Госпоже служат только воры. Но… Кто-то ворует вещи, кто-то – жизни, кто-то – сердца… А я вот ворую болезни. Доброй ночи, мастер Альтон.
– После того, что вы сделали – она без сомнения добрая! – улыбнулся чародей, и поспешил к дому.
А я неспешно двинулся по улице, теперь уже не избегая озер Ее взора, и чувствуя приятную усталость, как и всегда после хорошей работы.
Вот в такие минуты я и рад, что служу Лунной Госпоже. Пусть даже она не самая могучая из Мурлыкающих Богов… но все-таки никому больше не служат столь разными способами.
Пусть даже все они – воровские.
И все-таки, почему у людей такие проблемы с этим словом?

Автор: Хелькэ 23-09-2009, 10:35

(сохранено все, что можно, включая авторскую редакцию)

(вне конкурса)

Человеческие птицы

Дети переживают острее, чем их родители. Крохотный мир рушится, когда расстаются самые близкие люди. Они не обращают внимания на ребенка, и все тревожные мысли он переживает в одиночестве.

…где целует берег Северо-Ледовитого океана буйная и, как женщина, нежная Лена-река, и встречаются зимние и летние ветра, а тундра сбегает с холмов мхами и желтыми маками и над волнами залива обрывается полупрозрачной слюдой, стоит поселок. До него не добраться машиной, не достучаться колесами поезда – можно ворваться лишь на алюминиевых крыльях или пройти за ледоколами.
Это место, где птиц и тонконогих оленей больше, чем людей, похоже на горсть домов в стеклянном шаре, который, то забывают под лампой на рабочем столе, то убирают на полгода в коробку и относят в темный угол. Оно могло бы остаться для меня точкой на карте, но там живет Запах моего Детства.
Она перебирает гальку, прыгает по оставленным на берегу бревнам и иногда поднимается на большие камни, между которыми вьют гнезда чайки, где садится, болтает ногами, вдыхает соленый и чистый воздух и смотрит на птиц. Рядом с ней, они – великаны. Когда птицы неуклюже выбираются из гнезд, Запах Детства видит улыбки на их человеческих лицах. Шутя срываясь с камней к волнам и вдруг крыльями вспарывая небо, чайки смеются.
Большой отец учит сына и дочь летать. Рядом кружит их мать, радуется успехам и изредка недовольно клекочет, стоит ветру смять неокрепшие крылья. Отцу не нравятся её тревоги, а Запах Детства влюблена в её взгляд, теплый и наполненный затаенной гордостью, даже, когда птенцы опускаются к воде на несколько ладоней.
Он издает пронзительный визг.
Запах Детства закрывает ладонями уши.
Крик разносится вдоль берега на километры, по камням карабкается к небу и падает оттуда белой чайкой. У неё красивое лицо и чёрные продолговатые глаза; в длинных волосах путается ветер. Она тешит в объятиях самца, целует его уши, глаза и губы, а чайка-мать обнимает детей крыльями и прячет в перьях онемевшее от боли лицо.
Глаза Детства становятся камешками, и отражения чаек в зрачках идут трещинами и рассыпаются на крохотные осколки. Она отворачивается.
Запах Детства остается на камнях частью меня, которая помнит, как я спрыгнула на берег и ушла, чтобы через день раскрыть небо алюминиевыми крыльями самолета.

Автор: Хелькэ 23-09-2009, 10:57

(авторская орфография, пунктуация, буква и дух сохранены. Аминь.)

Просто бизнесс

У всех есть любимое дело. Им надо просто его найти. Я вот нашел свое. Казалось бы дело нехитрое, курьерская работа. Я всем говорю что курьер. Сестре, родителям, всем. Они считают, что я неудачник. Подрабатываю в доставке пиццы или вроде того. Родители давно на меня плюнули, считают что сын, в которого они вложили полжизни, достоин лучшего. Достоин просиживать зад в офисе или вроде того. Сестра со своей зарплатой архитектора на моем фоне выглядит намного более успешной. И вот я сижу в своей машине у подъезда Московской многоэтажки и жду. Мой товар должен появиться скоро. Потом дело за малым взять и доставить по адресу. Получить свои деньги, и забыться в ожидании следующего. Я несколько раз подавил в себе желание закурить. В моем деле все должно было чисто, и даже случайно брошенный окурок мог оборвать все мои планы. За окном стояла глубокая ночь. Легкий ветер шуршал опавшими листьями на асфальте. Сзади показался свет фар. Похоже, мой товар доставили. Я медленно вышел из машины и направился к подъезду. Замер у входа. Код от домофона я давно выучил, в моей работе это было необходимостью. Все должно быть четко и быстро. Никаких ошибок. Сзади послышались шаги. Два человека, стук каблуков смешивался с тяжелыми ударами ботинок. Я оглянулся. Передо мной стоял парень лет двадцати с девушкой. Парень был достаточно крепким, его кожа выдавала, что он не из нашей средней полосы. Девушка была значительно ниже его. На ней была короткая мини-юбка и белый топик со стразами. Ее белокурые волосы спадали на плечи. Совсем ещё ребенок, лет шестнадцать не больше. Попуталась с парнем значительно старше ее. Он ведь покрутит ей и выбросит. Но ее настоящей проблемой был не этот парень. Настоящей проблемой был я.
«Вы к кому?» - спросила девушка.
«К другу» - ответил я - «Я тут не первый раз»
«Я вас не помню, в какую вы квартиру?»
Я бывал около этого дома не раз и по ночам слышал, как из квартиры на четвертом этаже постоянно доносится музыка.
«В сорок четвертую»
Девушка посмотрела на меня с презрением, видимо мой «друг» был на плохом счету у всего дома. Я набрал код мы вошли. Лифта не было, начали подниматься по лестнице. Девушка жила на пятом этаже, это я знал. Мы поднимались, я шел впереди, с каждым пролетом музыка грохотала все мощнее. Когда мы поднялись на площадку четвертого этажа, ничего уже не было слышно. Лишь гул басов, который казалось, отдавался прямо в моем сердце. Было время действовать, я подошел к двери, начал обхлопывать свои карманы, пытаясь якобы найти ключ. Девушка прошла мимо меня парень замер на секунду, и я почувствовал его руку у себя на плече.
«Слышь, рокер» - процедил он с небольшим акцентом мне на ухо. – «Завязывайте со своим музоном, чтобы не звука»
Я резко дернулся, освобождаясь от его хватки, и ударил кулаком в нос. Хруста не была, тяжелый металл заглушал все.
«Power and Dominion, are taken by the will!*»
Я занес руку и ударил его ещё раз, а потом нанес мощный удар ногой в голову. Тренировки по кикбоксингу не прошли даром. Парень покатился вниз по лестнице.
«Hail and Kill!**” – подытожила группа Manowar за дверью.
Все произошло очень быстро, наша драка заняла от силы несколько секунд. Девушка, остолбенев, стояла на лестничной площадке. Секунду назад ее парень стоял здесь и готовился накостылять металлюге-неудачнику, а теперь ситуация резко изменилась. Она пятилась назад, готовясь бежать. Потом резко развернулась и побежала вверх по лестнице. Я рванулся за ней. Перелетев несколько ступенек, я настиг ее. Мой товар, мой приз. Бить ее было нельзя, за порченый товар денег не платят. Я выхватил из-за пояса длинный шприц и уколол ее в шею. Через секунду она обмякла.
Ещё один удачный заказ. Я быстро спустился, прошел мимо трупа с переломанной шеей. И пока я уносил ее, за моей спиной не унимался Manowar
“Stab them in the eye, Rape their women as they cry! ***”
Но следовать совету песни я не собирался. Насиловать мне ее было не зачем, я просто курьер. Просто рабочий. Я сел в машину, завел мотор и поехал прочь. Со своим грузом в багажнике. У каждого есть свое призвание. Мое, быть этим курьером. Как долбаный Филипп Дж. Фрай****. You gotta do what you gotta do*****. Я улыбнулся, люблю этот мультфильм. Я выехал на шоссе, машин было немного. В субботу большинство москвичей уже разъехались по своим дачам. Так что пробок не было. Моя машина была не броской. Зная предпочтения наших органов правопорядка, я не стал брать через, чур, дорогую машину. Но и отечественный автопром обошел стороной. У меня был подержанный Митсубиши Лансер. Дорога прошла спокойно, я миновал несколько постов ГАИ, на которых на меня не обратили не малейшего внимания. На последнем милиционер был занят разговором с водителем на шикарном Мерседесе. Я был уверен, что проблемами тут не пахнет. Водитель просто сунет постовому нужную корочку и тот удалится, взяв под козырек. Я свернул на проселочную дорогу и ехал ещё минут двадцать пока не уперся в шлагбаум. У него стояло двое охранников. Узнав мою машину, они освободили мне дорогу. Я подъехал к хорошо знакомому мне дому. Дом был большим и роскошно обставленным на крыльце горел свет. Меня уже ждали. По ступенькам ко мне спешил немолодой мужчина с гладко выбритой головой и стильной бородкой. Резо Михайлович, мой старый клиент. Я вышел из машины. Он подошел ко мне с распростертыми объятиями. Мы обнялись. Мне это большого удовольствия не доставляло, это просто работа. Я не раз вежливо, но твердо отказывался от приглашения погостить у него дома, познакомится с друзьями.
«Евгений, биджи ******! Как я рад тебя видеть» - за годы, прожитые в России, его акцент почти совсем испарился, хотя в голосе до сих пор слышались иностранные нотки. – «Как товар?»
«Вы же меня знаете, Резо Михалыч, все по высшему классу» - я кивнул в сторону багажника.
«Проблем не было?»
«Таких, которые стоили бы упоминания, не было» - сказал я.
«Ну, вот и чудненько.» - Резо улыбнулся и сложил ладони вместе и слегка потер ими.
«Я бы предпочел увидеть деньги» - сразу перешел к делу я.
Тут Резо опустил глаза и задумался. Я на секунду подумал, уж не кинет меня этот хрыч. Хотя Резо был одним из моих самых старых и надежных клиентов.
«Дело в том, мальчик мой. Что у меня сейчас нет на руках столько наличных» - он почесал в затылке – «Приезжай завтра»
«Так не годится, у нас до сих пор было все по-честному, и я бы предпочел, чтобы оставалось так же»
«Ладно, уговорил, слушай, сегодня приедет мой клиент. Но мне нужно уехать. Оставайся в моем доме. Мой сын, проведет сделку, а потом отдаст тебе твою долю»
Такой расклад мне не нравился, но возвращаться завтра не хотелось.
«Хорошо, так и сделаем»
Резо кивнул и провел меня в дом. Я остался в шикарно обставленной гостиной, повсюду были дорогие диваны стулья, безвкусные картины, купленные за бешеные деньги. Однако хозяин видимо считал себя невообразимым эстетом и знатоком искусства. Я не стал ему ничего говорить, просто уселся на диван и принялся ждать. Резо удалился и через пять минут за окном послышался шум отъезжающей машины. Вскоре сюда привели и мою пленницу. Ее усадили на стул. Девушка уже очнулась, но до сих пор не понимала, что от нее хотят. Косметика растеклась по ее лицу от слез. Зрелище было невообразимо жалостливым. Она и впрямь была ребенком и теперь лишь всхлипывала и повторяла как заведенная.
«Пожалуйста, отпустите, пожалуйста…»
Можно было подумать, что такое зрелище меня разжалобит. Заставит что-то дернуться в моей давно охладевшей душе. Но я не обращал внимания лишь продолжал пялиться в стену. Часто мне думалось, что пора завязать с этой работой. Налоговые службы висели у меня на хвосте, было несколько звонков в милицию с описанием похожим на мою машину. Но я не мог это бросить, это была единственная «работа», которая у меня получалась.
«Пожалуйста, отпустите меня» - жалостливый голос вернул меня в реальность от собственных мыслей.
Я оглянулся на нее, бедняжка. Она думала, что я здесь могу что-то решать. После того как мы заключили с Резо договор, я уже ничего не решал. Как пистолет не может решать, кого убить а кого пощадить.
«Это не в моей власти» - произнес я. Я старался на нее не смотреть. Я спрашивал себя почему? Показываю ли я этим свою безразличность, или же свой страх заглянуть в глаза содеянному?
«Зачем вам это, у меня нет денег, мои родители обычные люди. Они не смогут вам ничем отплатить, пожалуйста, отпустите»
«Мне, мне от тебя ничего не нужно. Твою судьбу решаю не я» - процедил я в ответ.
Она замолчала и лишь тихонько всхлипывала. Кто же я такой, чтобы решать, кому быть свободным, а кому оказаться в рабстве. Кому жить, а кому умереть. Наверное, я злодей. Нет, тут же поправил себя я. Злодей звучит слишком возвышенно, заставляет задуматься о харизматичных диктаторах или злых волшебниках из фильмов. Могущественных и непобедимых. А я, скорее всего, просто мерзавец, да вот правильное слово мерзавец.
«Вы меня убьете?» - тихонько спросила она.
Очевидным был ответ, нет, я ее не убью. Но она не имела в виду конкретно меня.
«Нет, тебя не убьют» - зачем я это сказал, не понятно. С огромной вероятностью ее кто-нибудь убьет и очень скоро. Хотелось ее немного успокоить что ли. Хотя многие выбрали бы смерть, тому через что ей придется пройти. Мы посидели, некоторое время молча.
«Вы ведь не такой как они, вы не похожи на них» - произнесла она.
Тут была доля правды, я не был на них похож. У Резо Михалыча была семья, не считая нелегального бизнеса, он вел и абсолютно законные дела. К тому же он был сам себе хозяин. А я всего лишь вещь. Но при том высокооплачиваемая вещь.
«Ошибаешься, я такой же, и даже хуже»
Открылась дверь, первым в нее вошел Георгий, сын Резо. А за ним двое незнакомых мне людей. Судя по внешности, они тоже были не из наших краев.
«Вот все как договаривались господа, отличный товар» - произнес своим писклявым голосом Гоги. Мне не нравился этот парень, папенькин сынок, возомнивший себя крупной шишкой. В лицо, разумеется, я ему подобное никогда не говорил.
Двое переглянулись и зашептались на незнакомом мне языке. Они сразу мне не понравились. Были похожи на двух грязных свиней. Темнокожие, волосатые и небритые. Разодеты были как павлины, ярко, но ужасающе глупо. От них за километр разило одеколоном, видимо, мыться им было лень. А вот вылить на себя по полфлакона Гуччи, это они могли себе позволить. Один из них кивнул на девушку и другой подошел к ней и принялся осматривать с головы до ног. Принялся бесцеремонно хватать ее за руки, и даже трогать за грудь. Девушка принялась визжать и пыталась отбиться. Но мужик схватил ее за горло, заставив замолчать. Резо Михалыч никогда бы такого не позволил, пока товар не продан прикасаться к нему нельзя. Но тупорылый Гоги замер на месте и пытался выдавить из себя хоть один членораздельный звук. Получалось у него не очень. Покупатель, наконец, отпустил девушку и вернулся к своему другу, с которым они вновь принялись шептаться. Бедняжка уронила свое лицо на ладони и принялась рыдать. Наконец покупатели на чем-то порешили, и один из них обратился к Георгию по-грузински. Последовал недолгий спор после которого Гоги по-видимому сдался и кивнул. Один из двух иностранцев принялся отсчитывать деньги из огромной пачки, другой вновь направился к девушке. Мои глаза встретились с ее глазами полными слез. Я почувствовал себя полнейшим ничтожеством, наверное, самым большим ублюдком на этой чертовой планете. Можно все изменить, выхватить из-за пояса свой пистолет с глушителем. Украсить комнату мозгами этих ублюдков. Посмотреть как Гоги обоссытся прямо на папочкин Персидский ковер. А потом прикончить и его. Машина близко. Если повезет, охранники ничего не услышат. Потом прыгнуть в машину вместе с девчонкой и рвать когти, да отличный план.
«Эй, че улыбаешься как дебил? Вот твоя доля» - смазливый Гоги протягивал мне пачку купюр.
Я их взял, на кой мне эта девчонка? В конце концов, это просто бизнесс.

*Власть и превосходство подчинены воле (англ.)
** Зови и убивай! (англ.)
*** Коли в глаза, Насилуй их женщин, пока они кричат (с) "Hail and Kill" Manowar
**** Филлип Дж. Фрай - главный герой американского мультсериала Футурама
***** Ты должен делать, то что должен (с) Футурама
****** Биджи - мальчик (груз.)

Автор: Рапсодия 25-09-2009, 22:10

(Авторские редакции? Их есть у меня!)


Извини, ты слишком поздно.

Точность, как известно, – вежливость королей. Ольга к венценосным особам не принадлежала. Она, скорее, придерживалась принципа, который гласил: если девушка опоздала на пятнадцать минут – это значит, что она пришла вовремя.
Телефон назойливо зажужжал виброй. Девушка не стала отвечать, Лена звонила уже пятый раз… Во время прошлого разговора Ольга, придирчиво рассматривавшая содержимое шкафа, стоя перед ним в полном неглиже, сообщила подруге, что только что вышла из дома и скоро будет. Стоит ли говорить, что с тех пор она мало продвинулась в выборе подходящего наряда?..
Лена злилась. Время утекало минута за минутой. Составляя список дел, необходимых к выполнению на сегодня, она рассчитывала, что Ольга прибудет с опозданием на полчаса, в крайнем случае – на час. Однако встреча была запланирована на полдень, а часовая стрелка неминуемо приближалась к цифре два. Меж тем милая подруга все еще не объявилась. Распланированный день рушился ко всем чертям. Лена уже готовила гневный монолог на тему пунктуальности и взаимного уважения, когда, наконец, раздалась трель дверного звонка.
Искушение подольше подержать Ольгу за порогом в качестве маленькой мести за опоздание было слишком велико, чтобы бросаться к двери сломя голову. Поэтому Лена крайне неспешно пошла открывать, хотя гостья трезвонила довольно настойчиво, практически не спуская пальца с кнопки.
- Да иду же! – воскликнула девушка, распахивая дверь. – Не прошло и полугода… - она осеклась, увидев на пороге совершенно незнакомую женщину.
- Здравствуйте, - крайне вежливо начала та, и сразу же спросила, - имя Ольга Астафьева Вам знакомо?
- Д-да… - запинаясь, ответила Елена, - А что с ней? – в сознании моментально возникли картинки криминальных хроник, память услужливо подкинула несколько эпизодов виденных дтп.
- С ней – пока ничего, - ответствовала посетительница, - А вот Вам грозит опасность.
Такое многообещающее начало привело Лену в состояние панического ужаса. «Дура! Какая же я дура! Я открыла дверь неизвестно кому, меня сейчас убьют, ограбят!..» - девушка сделала попытку захлопнуть дверь, но гостья оказалась неожиданно сильной для своего миниатюрного телосложения.
- Вы меня неправильно поняли, - продолжила она, и голос ее звучал так спокойно и ровно, словно она не прилагала никаких усилий, чтобы удержать дверь, - как раз я Вам ничего плохого не сделаю. Напротив, готова помочь, но, разумеется, на основе взаимной выгоды.
- Да кто Вы? Что Вам надо? – Лена почти кричала, в глубине души надеясь, что на шум могут выйти соседи.
- Вежливые люди, как правило, предлагают сначала пройти, - заметила незнакомка, и, без каких-либо видимых затруднений отстранив ошарашенную девушку, по-хозяйски вошла в квартиру и прошествовала в гостиную.
- Вежливые люди для начала называют свое имя, а потом спрашивают, могут ли они отнять немного времени для разговора, - невольно парировала Елена, входя в комнату вслед за ней. Страх уступил место негодованию и злости. Какая же это неслыханная наглость со стороны этой дамочки – вот так запросто вламываться в дом и еще учить ее, Лену, правилам хорошего тона!
- Отнять немного времени? – во взгляде незваной гостьи явственно читалась усмешка, - О, поверьте, есть в Вашей жизни человек, который отнимает у Вас гораздо больше времени, чем я, что не мешает Вам с ним дружить.
- Вот как? И кто же это? – с вызовом спросила девушка.
- Меня зовут Альбина Аркадьевна, - услышала она вместо ответа.
Елена кивнула и вопросительно подняла брови. Она желала услышать ответ на свой вопрос.
- Лена, Вы же умная девочка, - снисходительно улыбнулась Альбина Аркадьевна. «Умная девочка» поперхнулась от негодования. – Этот человек опаздывает к Вам уже на два часа. И это не в первый, и, будьте уверены, не в последний раз.
- Вы следите за мной?
- За Вами? Нет. Мы приглядываем за Ольгой.
- «Мы»? Да кто Вы такая, в конце концов?! – Елена нервничала, точнее, она вся сейчас была комок напряженных нервов.
- Мы – это отдел по борьбе с похитителями Времени, - на полном серьезе ответила гостья, демонстрируя какую-то корочку.
- Что? Что за бред?! Убирайтесь из моей квартиры немедленно, или я вызову милицию! – заорала девушка, решительно направляясь к нарушительнице своего спокойствия с целью выставить ее вон.
- Вызывайте, - пожала та плечами, - только убедитесь для начала, что я не плод Вашей фантазии.
Лена остановилась и недоуменно на нее вытаращилась.
- И все же, на Вашем месте я бы постаралась успокоиться и выслушала бы то, что Вам собираются сказать, - как ни в чем не бывало произнесла женщина.
После недлительной паузы, отведенной, очевидно, для ответной реакции, она продолжила:
- Что ж, молчание – знак согласия, - гостья расположилась в кресле и жестом предложила хозяйке квартиры тоже присесть. – Как я уже сказала, я являюсь сотрудником отдела по борьбе с похитителями Времени. Это такие люди, которые заставляют других ждать, кому невозможно ни дозвониться, ни связаться другим способом. Они везде — в офисе, на улице, дома, они лишают вас драгоценных минут, часов, дней, потакая своим капризам… Из-за Ольги лично Вы потеряли суммарно более недели времени. Времени, за которое Вы могли бы принести пользу. Вместо этого Вы, Лена, тратили его на ожидание Вашей подруги, получая в ответ совершенно нелепые оправдания. Что она Вам там говорила? «Мне очень жаль»? «Я сама не понимаю, как так получилось»? - это ложь. Если бы было жаль, она бы с Вами связалась. А на деле Ольга не только не предупредила Вас, она не отвечает даже на Ваши звонки.
- Возможно, она просто не слышит телефон, он у нее часто включен на беззвучном режиме, - попыталась Лена вступиться за подругу.
- Вы только посмотрите! Теперь Вы ее оправдываете! Милая Лена, не Вы ли за несколько мгновений до моего появления прокручивали в уме все те нелестные слова, которые Вы выскажете Ольге? Поймите же, Вы и Ваши планы у этой девушки находятся в списке приоритетов где-то посередине между «погулять с собакой» и «почистить ботинки»!
- Это ложь! Просто Ольга несколько неорганизованна, она не умеет правильно распределить время…
- Да, она не умеет. И из-за этого страдают люди. Время – тонкая материя, не терпящая издевательств над собой. Сами похитители никуда никогда не торопятся! Если они знают, что в случае опоздания их никто не будет ждать, они придут раньше… Это жертвы похитителей Времени мчат по дороге на машинах, как ненормальные, пытаясь успеть на следующую важную встречу… они разбиваются сами, гробят других, ни в чем не повинных людей… Самолеты, вылет которых был отложен из-за нескольких пассажиров, задержавшихся уже после регистрации в зоне беспошлинной торговли, потом не могут приземлиться из-за погодных условий… Мамы и папы, прождав своих деловых партнеров и из-за этого весь остаток дня метавшиеся как савраски, чтобы успеть все намеченное, прибегают домой взмыленные и злые, ссорятся друг с другом, срываются на детей, и времени на спокойный разговор и примирение у них остается все меньше… Все, поймите, все аварии и катастрофы, от личных и до глобальных, происходят из-за того, что люди пытаются как-то компенсировать украденное у них время!
- Ну а от меня-то Вы чего хотите? – раздраженно прервала девушка пафосную речь Альбины Аркадьевны.
- Собственно, ничего особенного. Сущий пустяк. Хочу пояснить, что выполнив мою просьбу, Вы обезопасите, прежде всего, себя.
В книгах и фильмах, которые читала Елена, предложения заплатить небольшую цену за огромные жизненные блага обычно поступали отнюдь не от пособников Добра, и таили в себе множество подводных камней.
- И что же это за пустяк? – напряженно спросила она.
- Сейчас раздастся телефонный звонок. Это будет Ольга. Она извинится и скажет, что не успевает к Вам, и предложит встретиться в другой день. Вы не должны пойти ей на уступки. Скажите, что Вам надоело, что она вечно опаздывает. И, заметьте, Вам не придется даже врать! Но в этот раз Ваш разговор будет засвидетельствован с Вашего разрешения представителем отдела борьбы с похитителями Времени, и только после этого мы сможем применить к Ольге карательные меры.
- Какие еще меры? – Лена вскочила с дивана.
- А вот это Вас не касается,– жестко ответила женщина.
- А что, если я откажусь?
- Дело Ваше. Вы будете по-прежнему терять уйму времени, а вместе с ним будете упускать интересные возможности, важные встречи… И Вы снова будете в опасности оказаться в замкнутом кругу потерянного времени, хотя Вам сейчас может казаться, что в этом нет ничего страшного.
Сотовый радостной мелодией возвестил о входящем вызове.
- Да?
- Привет! Слушай, извини.. тут такое дело, я застряла в лифте, ремонтники только недавно меня высвободили… У меня телефон сел, и я не могла тебя предупредить… Честно, мне очень жаль! Я уже не сумею к тебе сегодня прийти, настроение, сама понимаешь, на нуле. Извини меня?.. Давай встретимся в среду вечером, в нашем кафе, ну, часов в семь?..
- Конечно, Оль, о чем речь! Раз такое дело, давай встретимся в среду… - в этот момент хлопнула входная дверь, загадочная посетительница ушла.
-Спасибо! Ты такая понимающая! – щебетала Ольга на том конце провода, - Ты самая лучшая!

***

- Я планировала посидеть к кафе не более двух часов, ты опоздала на полтора часа, поэтому у нас осталось около тридцати минут, - вместо приветствия отчеканила Лена, наслаждаясь произведенным эффектом. Лицо Ольги удивленно вытянулось.
- Это типа шутка такая, да? – переспросила она, хотя по тону подруги было понятно, что та говорит серьезно, - Зачем так торопиться, ведь нет никаких таких срочных дел?..
- У тебя, возможно, и нет. Моими планами ты ранее не интересовалась, - пожала Елена плечами.
- Ну знаешь, - завелась Оля, - зачем ты тогда вообще согласилась встретиться сегодня, если у тебя нет времени?
- Зачем назначать встречу на семь, если планируешь прийти в полдевятого? – резонно заметила подруга, - Если бы ты не опоздала, нам вполне хватило бы двух часов, мы на самом деле редко когда сидим здесь дольше.
- Это невероятно! Можно подумать, что я постоянно опаздываю, и ты решила меня проучить!
- Ты сейчас, наверное, сильно удивишься… но ты действительно постоянно задерживаешься. Ты не опаздываешь разве что на поезд, который не будет тебя дожидаться. Считай, что я теперь тоже такой поезд. Я не позволю тебе воровать мое время.

Автор: Хелькэ 25-09-2009, 22:13

(сохранено все, что можно и нельзя, в том числе авторская редакция)

Кот и Дрозд

Солнце уже клонилось к западу, а Дрозд, как и несколько часов до того, все так же сидел под развесистым каштаном, прислонив к серому гладкому стволу, истосковавшуюся по волосяному тюфяку спину. Тюфяк у него и впрямь был хорош – мягкий и из-за своей малой толщины и веса удобный при ношении - и жаль было Дрозду того, что пришлось с тюфяком расстаться. Нужды в отдыхе Дрозд не испытывал, однако и продолжать путь не решался, потому как представление о том где сейчас находится имел смутное, а главное, не мог решить, как ему поступить дальше и чем он свое плачевное положение может теперь поправить. Вот и сидел он под деревом, раскинувшим свою крону близ заросшей травой давно неезженой дороги. Мог бы тем временем заняться починкой сапога, подметка которого норовила отлететь в ближайшие сроки, но не занялся и просто сидел, почесывая шишку на темени, а то и вовсе сложа руки. Хотелось есть.
В который уж раз Дрозд пожалел себя и вновь попытался понять, как же произошло с ним такое, что он очутился здесь, в лесу, вдали от лагерных костров с непременными котелками над огнем и бойкими шутками ожидающих вечернюю похлебку вояк. Воспоминания давались сравнительно легко, если не считать мыслей о походной снеди, которые Дрозд переживал особенно остро.
Экспедиционный корпус, в котором еще несколько дней тому Дрозд состоял на военной службе, пытался навязать противнику бой, но горцы предпочитали уклоняться, хотя и потеряли при этом несколько поселений. Наконец, противник решился на нечто большее, чем ночные вылазки диверсионных групп. Сражение произошло неподалеку от перевала Мирук. Горцев было немного, всего несколько кланов - если верить вздымающимся хоругвям - вышло в долину, преградив путь королевским войскам. Двигались они вперед неспешно, построение имели «квадратом», защитив себя ростовыми щитами и с фронта и по флангам и поверх голов. Командование корпуса сработало быстро, и сотня арбалетчиков в цветах королевства выстроилась впереди людского войска в колонны по десять человек. Среди них был и Дрозд. Послав болт в надвигающегося врага, он покидал свое место, перебегая в конец колонны, и принимался крутить взводящий механизм. Едва успевал он уложить в желоб очередной болт, как вновь оказывался первым, вскидывал свое орудие и почти не целясь, спускал тетиву. Большинство снарядов застревало в щитах, не нанося противнику урона, однако бывало, что из строя вываливался сраженный везучим стрелком горец. У Дрозда и запас стрелковый уж подошел к концу – два болта оставалось, как вспоминал Дрозд сидя под каштаном - и войско людское сместилось к краю долины, а враг все и не думал наседать, будто не теряли горцы своих убитыми и ранеными. Однако же расстояние, отделяющее две армии стало совсем невеликим и предпоследний снаряд Дрозд выпустил чуть ли не в упор, он вообще думал схитрить и тут же бежать в конец колонны как дойдет его черед, но успел зарядить арбалет в срок, а потому выстрелил. И тогда случилось волнение, крики изумления и ужаса разнеслись над воинством людей и доносились они, как решил Дрозд, с тыла. Что там произошло, было для Дрозда неясным, может быть открылись тайные ходы в неприступных с виду горных склонах, к которым так старательно оттесняли корпус и хлынули оттуда скрывающиеся до поры бородачи, может, пришла в движение еще какая воинская хитрость коварных горцев, Дрозда это волновало мало. Намного больше его занимал вопрос собственного благополучия. Для него бой вышел яростным, ожесточенным и коротким - не успел он выхватить меч, как почувствовал сильный толчок в спину, вскричал от боли и страха за свою жизнь, упал и лишился чувств. Когда он пришел в себя, вокруг были сумерки. Силы еще не вернулись к нему, и какое-то время он лежал неподвижно. Вокруг него были трупы, и отчего-то это навело Дрозда на мысль, что битва проиграна. Стараясь не проявлять признаков жизни он как мог огляделся вокруг. По полю битвы бродили какие-то люди, а быть может, это были горцы – в сгущающейся темени и из-за страха поднять голову он не разобрал наверняка, – отыскивающие среди мертвецов своих. В тот момент Дрозд принял решение затаиться среди мертвых тел и как только спустится ночь, выбираться из этого места погибели.
Над каштаном, не мешавшим Дрозду предаваться печальным мыслям, зажглись первые звезды. Что теперь ему делать, Дрозд по-прежнему не знал. Числился ли он сейчас в дезертирах победившей армии или стал, как и все его сослуживцы пропавшим без вести, сейчас уже было не выяснить. Может верно он поступил, до срока объявив себя умершим, а может и глупо, теперь было решительно все равно. Хотелось есть.
«Ограбить бы кого», - подумалось Дрозду. И хотя все в нем было настроено против свершения подобного акта зла, но чтобы хоть ненадолго, но уладить свои отношения с жестокой судьбой задумался он о данном варианте событий. Что же ему оставалось делать, как не грабить? Иначе – голодная смерть. Однако сущность его противилась подобному ходу мысли, не мог он представить себя в роли злодея. Но, так или иначе, а из противоречивых его споров с собой вытекало, что ничего иного не остается.
«Хотя, кого ж тут грабить, места-то безлюдные», - сказал сам себе Дрозд, поднимаясь на ноги. Темнело быстро, и не успел он отойти от каштана на сотню шагов, как понял окончательно, что пропал. Еще недавно думал он о способах ловли зверя, а теперь испугался, как бы самому не стать чьей добычей. И тут он увидел огонек, ставший в сумерках приметным. Дрозд осторожно крался к источнику света, пока не заметил невысокий плетень и за ним халупу, за окном которой и горела лучина, а может, подумалось Дрозду и сальная свеча. Он забрался на росшее близ плетня дерево и, скрывшись в его листве, с легкой тревогой и вместе с тем любопытством стал осматривать двор. Его привлекло движение и, присмотревшись, он увидел бредущего по двору кота. Дрозд сразу признал в животном кота, а не какую-нибудь там кошку, по его уверенной поступи и общему поведению. Кот был огромен и черен как смоль. Хвост его, однако, показался Дрозду жалким облезлым веником. Погодив немного, кот вспрыгнул на плетень и уселся там, повернувшись к Дрозду боком. Дрозд понял, что сейчас же может изловить домашнего и оттого доверчивого к людям кота, запечь на углях и съесть. Почему-то мысль эта не показалась ему чудовищной, недавняя борьба добра со злом, проистекавшая внутри него затихла. Теперь же Дрозд без колебаний намеревался осуществить задуманное, и был всецело поглощен мыслями о том, стоит ли пытаться кота приманить, или же ловить его надо скоро и бесцеремонно.
Но не успел Дрозд приступить к осуществлению замысла, как дверь халупы распахнулась и оттуда вышла согбенная годами старуха. Она осмотрелась вокруг, заставив Дрозда затаиться еще пуще и даже на время перестать дышать, и напевая под нос, направилась в сторону кота. С замирающим сердцем Дрозд услышал, о чем пела старуха.
- Чуфыр-чуфыр, - немелодично скрежетала она, - кошачий суп. Завяжи покрепче пуп. Нынче будет кошкин суп.
Бабка подошла к мирно сидевшему на плетне коту, протянула к нему костлявые свои руки и, ухватив за загривок, поволокла к себе. Кот не сопротивлялся.
Внутри Дрозда возникло сильнейшее чувство ненависти к старой ведьме. Одна мысль о том, что она собиралась сделать заставила Дрозда содрогнуться. Сейчас он уже не помнил, что минуту назад сам готовил для кота подобную участь, эти мысли покинули его полностью и безвозвратно. С каждым мгновением отвращение Дрозда к старухе, к тому, что она собиралась сделать с несчастным доверчивым животным, усиливалось. Страх, который еще недавно снедал Дрозда, улетучился, да и не мог он больше выносить творящегося на его глазах зла.
Повиснув на ветке и перебравшись на ее край, Дрозд спрыгнул во двор. Старуха от неожиданности отпустила кота, который впрочем, не бросился от нее стремглав, и, отшатнувшись в испуге, грохнулась наземь тощим своим задом. Дрозд же тем временем возвысился над ней и, вынув из ножен короткий меч, направил его острие в грудь онемевшей бабке.
- Ах ты… старая ведьма! – только и смог сказать Дрозд.
Почему-то сейчас он не до конца понимал, что именно должен делать. Знание, пришедшее к нему на дереве, ушло. Старуха была в его полной власти, она не пыталась бежать, не сопротивлялась и вообще вела себя тихо, лишь вращая расширившимися от страха зрачками. Дрозд охладел. Теперь он даже засомневался - а был ли злой умысел, готовились ли коту несчастья?
- Я не собираюсь тебя карать, - сказал Дрозд. – Но ты должна все мне рассказать. Что ты хотела только что сотворить?!
Кот был тут же, он подошел к Дрозду и обнюхал левую его ногу.
- Знахарством, знахарством я занимаюсь, - заговорила в страхе старуха. – Варю снадобья. Тем и кормлюсь. И ради зелья кота сварить хотела, что в том плохого? Кот-то волшебный. Девять жизней у него. Я каждую дюжину лет его варю с травами, а зелье продаю. Иначе б давно с голоду померла. А косточки его под папоротником закапываю. В полнолуние. Кот к следующей ночи и возвращается. Живой. А что ему будет-то, коли волшебный он. Девять жизней. И понимает все, не в обиде на меня, старую. А чего роптать-то, коли волшебный…
Бабка продолжала лопотать, а Дрозд, убрав уже меч, то смотрел на нее, то на кота, спокойно сидящего подле его ноги, то оглядывал халупу старухину, выглядящую сейчас жутко - чудилось, будто кто-то притаился в дверях - и в душе Дрозда опять что-то переворачивалось. Словно тетива, натягиваемая механизмом, укреплялась его решимость, только решимость эта направлена была в сторону, противоположную той, куда Дрозд намеревался ее пустить минутой ранее.
- Волшебный он. А мышей не ловит, - продолжала стенать старуха. - И о ноги не трется, не мурчит. Ночью под бок греть не приходит. Никакого мне проку от него, хоть и волшебный.
- Проку никакого тебе?! – вскрикнул Дрозд. Голос его прозвучал резко и сухо, как щелчок тетивы. – Значит, будет мне с него прок!
С этими словами схватил он кота в охапку и бросился бежать. А старуха дернулась было за ним, но так и осталась сидеть посреди двора, беззвучно открывая и закрывая рот и протягивая вслед за убегающим дряблую, в пигментных пятнах руку.

Автор: Хелькэ 26-09-2009, 23:52

(давным-давно, когда люди еще не освоили всех трамвайных и троллейбусных линий, жила-была авторская редакция...)

Ниточки

Лишь когда Солнце коснулось кромки леса, Велемир остановился, чтобы съесть лепёшку и яблоко. Весь день, проведённый в погоне, он только пил на ходу воду из фляги, чтобы не замутилось сознание, не рассеялась Благодать Земли-Матушки, дающая возможность идти наравне с едущим верхами лиходеем…
Велемир пришёл в деревню Черёмушки под вечер, и лишь шагнув за тын, как почуял беду. А когда раздались крики «волхв идёт!» и навстречу ему побежал народ, чувство это подтвердилось.
Поклонившись всем, волхв попросил провести его к старосте, но могучий старик с окладистой бородой уже сам вышел навстречу и пригласил к себе.
А после трапезы растолковал дело понятно и точно… а на лавке, укрытое лоскутным одеялом, лежало перед волхвом тело старостиной внучки, обнимающее тряпичную куклу…
Совсем не похожую на те, что так ладно плясали в руках заезжего путника, остановившегося в деревне отдохнуть и перековать у кузнеца захромавшую лошадь. Ладно плясали куколки, подвешенные на ниточках к крестовинам, радостно смеялись детишки… А потом, усталые, разошлись по домам, без понуканий, и ни одна баба и не подумала – с чего бы? Да и мужики не лучше оказались …
Никто из детишек, радовавшихся куколкам, поутру не встал на ноги.
Велемир вышел в путь с третьими петухами. Мог бы и с первыми – но решил всё же дождаться. Болота поблизости, нечего нечисть дразнить попусту.
Помолившись на восходе, волхв пустился в погоню. След отыскался так быстро, что Велемир заподозрил, что лиходей нарочно его оставил – уж больно легко он ощущался…
Но пройдя по Следу всего ничего, Велемир остановился – таким омерзением от следа несло, так душу выворачивало, что волхву пришлось искать другой способ уследить за вором. И нашёл, хоть пришлось на час задержаться у родника, смешивая травы, позволяющие слышать мелодии эфира. Возмущённые мелодии, оскорбленные присутствием мерзкой волшбы.
Велемир не спешил, но шёл ходко. А когда Солнце закатилось за лес, волхв понял – если не остановится, то ночью нагонит ирода. Надобно было бы заночевать, но за это время всадник мог уехать далече... Велемир заколебался было, но тут его как молнией поразило…
Рассказывал его наставник о древних святилищах – не капищах, где приносили человеческие жертвы, а святилищах, где песнями, плясками да дарами урожая было принято тешить богов, до Христа чтимых… И проходя этими местами, указал на холм с установленным на вершине стоймя огромным серым камнем с почерневшей от молний вершиной…
Древнее святилище.
Почему лиходей туда не боится идти?..
Да потому что в ста шагах впереди старый перекрёсток.
Волхв нахмурился. Вторая дорога заброшена и много лет нехожена, но она была, и сила перекрёстка могла остаться… могла. И всадник надеется на её заступу.
Значит, быть битве.
Велемир продолжил путь.

Лихой ветер бил в лицо, не пуская на него буйные кудри, забивал ноздри запахами окрестных земель, мешая отыскать след, но высвистывал мелодию пути всадника чудом случившийся рядом бороскун*. Кому другому это «чудо» боком бы вышло, но не Забаве, красе Лазоревой Дубравы, получившей от старой Аксиньи особый дар ветров. Горный дух, ублаженный лоскутом тонкой невесомой ткани, должным образом заклятой, не только не стал чинить преград, но и помог, вытребовав себе, разумеется, тёплой крови.
Самого проезжего лиходея Забава не видела – иначе сразу бы распознала, да таким угостила – до смерти икалось бы! Ан нет, вздумалось супружнику на ярмарку в город съездить, и её саму нелёгкая понесла! Лишь описала ей плачущая матушка светловолосого красавца в белом чужеземном наряде на пегой кобыле. Скрипнув зубами, ведьма в очередной раз снизилась, придержала помело и вгляделась в проплывающий внизу кусочек петляющего тракта. Хладным порывом взметнул волосы чем-то недовольный бороскун – и следом сама Забава поняла, что на дороге стало людно, да не просто людно – волхв по дороге шёл, и век ей в кошачьей шкуре вековать, если тоже всадника не преследует.
Ведьма ещё раз втянула хищно трепетавшими ноздрями воздух, и, заложив лихой вираж, рванулась вперёд, по вольному воздуху спрямляя себе путь над петлявшей меж полями и перелесками по правую руку и болотами по левую. Несколько секунд – и помело вихрем пронеслось над делающей ещё одну петлю дорогой, и впереди… Уже не скрываемые деревьями, совсем рядом с холмом с древним святилищем…

Велемир увидел его издали – всё же белый цвет приметен. Он ехал медленно, и пегая кобыла заметно прихрамывала – видимо, честный мастер сработал ту подкову, не пожелала она держаться на копыте лошади, носящей дурного человека. Волхв прибавил шагу – заветный холм с камнем-громовиком был уже совсем недалеко, и настигнуть лиходея следовало как можно ближе к нему, дабы Небесное Пламя Перуна могло помочь в битве…
А битвы было не миновать – всадник остановил лошадь, оглянулся… Зоркий Велемир увидел, как хищно оскалился ещё молодой и красивый парень, как потянул к себе притороченную к седлу котомку и двинулся волхву навстречу…

Яростно взвыл у левого плеча жаждущий крови горный дух, и Забава ястребом ринулась вниз.
- Сбей белого с кобылы, и кровь лошадиная – твоя без остатка, а всадника - пополам… - хотела ведьма прошептать это, а не вышло – змеиным шипом сорвались эти слова с её уст. Миг – и она устремилась вниз, и бороскун рванулся следом.

Ведьму Велемир, без остатка сосредоточенный на белом всаднике, едва не упустил, заметив лишь в последний момент. Со свистом пронеслась она меж поединщиками, замерев чуть в стороне на помеле на высоте роста двух человек, а на всадника, замершего на месте в момент её появления, со злым воем обрушился холодный вихрь. В единый миг вырвав всадника из седла, он обрушил его наземь и несколько сажен проволок его по дороге, а потом выбросил на обочину как дитя надоевшую игрушку. Кобыле же пегой повезло куда как меньше – разъярённый бороскун завертел, закружил, поднял в воздух и затем со всего маху швырнул на лежащий у подножия холма камень с высеченными письменами. Брызнула кровь, на миг поднявшись вокруг малым туманным облачком – и опала. На землю, на траву, на камень…
И в этот же миг ветра не стало – горный дух удалился.
На дорогу опустилась тишина, нарушаемая стонами красавца в белом, отчаянно пытающегося подняться. Велемир пригляделся к нему – окровавленный мужчина в изодранной и грязной одежде приподнимался на руках, силясь сдвинуть ноги и встать, но те не слушались своего хозяина – как мертвые тряпки лежали в дорожной пыли.
- Обезножел, родимый? – успевшая опуститься на землю ведьма пропела эти слова нежным и ласковым голосом – но от напитавшего их яда мороз шёл по коже. – Понимаю, неприятно… Но ведь по заслугам, согласись?..
- Радуйся ведьма, радуйся… - прохрипел поверженный. – Недолго тебе торжествовать, и твоему союзничку тоже… вас свои же за союз ваш изведут!
- А правильно ли он решил, что мы заодно, волхв? - ведьма обернулась к подошедшему и сощурила глаза.
Красивые глаза, позволил себе признаться Велемир. Синие-синие, как ночное небо.
- Почему ты преследовала его? – вместо ответа задал свой вопрос волхв. – Не потому ли, что в твоей деревне после его проезда странно занемогли детишки?..
- Так и есть, волхв, – ведьма склонила голову, чёрные кудри закрыли лицо. – Я вернулась домой с ярмарки, и застала то, что застала. Как опустилась ночь, я кинулась в погоню.
- Погоня закончена – мы настигли его. – Велемир медленно подошёл к покалеченному и опустился перед ним на корточки, положив меж ним и собою свой осиновый посох.
- Ну, супостат, отвечай, что с детишками сотворил.
- Если ищешь дурака, волхв, то найди лужу и посмотрись в неё! – прохрипел светловолосый, сплёвывая кровь. – А меня тебе не пронять! Всё останется как есть, не отдам я вам их, и ты ничего не сможешь сделать! И смерти я не боюсь!
- А если делать будем мы? – звонко выкрикнула ведьма, отрываясь от потрошения седельной сумы, снятой с убитой кобылы. – Куколки-то у тебя и впрямь занятные! Да не только они… Поди сюда, волхв, погляди.
Велемир поднялся на ноги, взял в руки посох и очертил вокруг поверженного им круг, прошептав несколько слов. И не слушая проклятий, которыми его осыпал светловолосый, подошёл и присмотрелся к вывернутому на дорогу скарбу. Куклы и впрямь были хороши – истинный мастер вырезал их из дерева, раскрасил и одел. Злой мастер…
- Они сняты с ниток, волхв, - указала ведьма сперва на самих кукол, а затем на лежащие наособицу толстые пучки ниток, перевязанные сами собою, и деревянные перекрестья.
Велемир пригляделся, пытаясь понять – что же насторожило её? А затем осознал. Кукол было пять, перекрестий – десять, а пучков нитей – всего восемь. И все они были толстыми – в каждом не по десятку и не по два…
- Нити! – выдохнул Велемир, и ведьма кивнула.
- Значит, так оно и есть. Теперь надо понять, как их разрушить, чтоб эту волшбу избыть.
- Бросить в огонь было бы слишком просто… - покачал головой Велемир.
- Здесь в ста шагах перекрёсток, - несмело пробормотала ведьма, оглядываясь. – Может, там костёр запалить?
- Нет! – резко отрубил волхв – оглянувшись в тот момент, он увидел, как злобная надежда исказила лицо пленника. – Его такое порадует.
- Да?.. – протянула ведьма и оскалилась. – А вот когда он нас обоих увидел, то прямо взвился!
- Значит, вдвоём надо что-то придумать, - ведьма вцепилась в берёзовое помело, и зажмурилась. – И уничтожать надо всё разом! Точно – так и надо, чую!
Велемир присел перед предметами, и провёл над ними ладонью, мысленно молясь. Прислушался к себе…
- Нити отдельно, куклы с крестовинами – отдельно.
Ведьма присела рядом с ним, склонилась над предметами, чуть не улегшись в пыль.
- Нити твои, остальное моё.
Велемир выпрямился и поднял глаза к вершине холма, где незримый в ночной темноте, возвышался громовой камень.
- Пали свой костёр, ведьма!

Костёр на старом перекрёстке горел ярко, благо собранного по кустам хвороста хватило. Забава вытряхивала из мешочков свои колдовские травы и не отмеривая, ссыпала в бешено плюющийся искрами огонь. Где-то на холме сейчас волхв пытается влезть на камень, чтобы положить на чёрную вершину пучки нитей. Высоковато ему будет, ей было бы проще…
Додумав последнюю мысль, Забава ахнула, и, вскочив на помело, метнулась вперёд – чтобы несколько ударов сердца спустя едва не столкнуться с волхвом.
- Ступай на моё место! – они выкрикнули это хором, и оба едва не упали на месте от облегчения.
- Возьми, вот нити, святые знаки я на камне начертил! – волхв протянул связанный лентой в один пучок нити.
- Всё лежит у костра, травами я его накормила, - Забава подхватила связку и взмыла вверх.
Уже подлетая к камню, она почуяла ту свежесть, что приходит с грозой. Оглянувшись, она увидела волхва, стоящего над костром с куклами и крестовинами в руках. Он занёс руки над костром – и сама Забава потянулась к камню.

Миг – упали в огонь куклы с крестовинами, упали на вершину громового камня нити, соединявшие их. Ещё миг – и полыхнул костёр, словно в него ведро сивухи вылили, ослепив смотревшего на него, а с небес на камень пала сияющая нить молнии, и обрушился на землю раскат грома, поглотивший все звуки.
Упал спиной на землю Велемир, кубарем покатилась с холма Забава.
И тоскливо взвыл лежащий в кругу человек.

Велемир очнулся.
Колдовской костёр погас, только пепел остался от кукол и крестовин. Поднявшись на ноги, волхв поспешил к холму – но не дойдя, замер, остановившись у круга. Человек в нём был мертв, и на лице его застыл злой оскал.
- Всё, волхв… - ведьма подошла, прихрамывая и опираясь на помело. – На сегодня – всё. Нет более чар, детишки спасены. Или их души…
- Этого нет, другие наползут, и снова души наших ребятишек воровать начнут, - мрачно изрёк Велемир, глядя на тело врага.
- И тех выловим, - ведьма оскалилась и повернулась к волхву, - я всем своим весть разошлю – будем стеречь, а коли выявим супостата – расспросим, кто это всё учинил да зачем.
Волхв слабо улыбнулся и вздохнул.
- Мы тоже будем стеречь. А не выйдет – то я пойду по следу молвы людской туда, откуда он пришёл.
Ведьма посмотрела ему в глаза.
- Не надо ходить. С запада он пришёл – больше неоткуда. И не зови меня ведьмой – моё имя Забава.
Волхв встретил её взгляд.
- Моё имя – Велемир.


* Бороскун – злой дух горного ветра.

Автор: Рапсодия 30-09-2009, 0:25

(продолжаем выпуск авторских редакций)


Лабиринт

Холод. Здесь всегда холод.
Слабый – после летней жары даже мог бы показаться освежающей прохладой. Он не хлещет по лицу лютыми пощечинами метели, не сковывает ледяной коркой смерти, но заставляет то и дело поеживаться и потихоньку проникает внутрь. Просачивается сквозь кожу, добирается до костей, до легких. До сердца.
До души.
День за часом и час за днем – я перестал отличать их друг от друга, их здесь нет, я их не помню. Я знаю, что есть солнце. Тепло. Синее небо. Знаю... но не могу представить, воскресить в мыслях. Лишь слова, написанные в памяти карандашом и почти стертые подземельем Лабиринта.
Он непрерывно играет мне мрачную симфонию забвения.
Неторопливо перебирает струны холод. Отбивают стаккато капли, пробуждая зловещие шорохи в темноте. Второй скрипкой звучит слабое, идущее из ниоткуда мерцание, но оно не в силах всерьез разогнать мрак. Почти ничего не видя, я веду рукой вдоль стены, и слизь под пальцами дуэтом с царапающими до крови каменными выступами вплетает свои визгливые ноты. Сбивая ритм, то и дело вырываются из-за поворотов тревожными аккордами волны запахов: затхлости, тления и почему-то книжной пыли.
Болезненно вздрагивает сердце, накатывает слабость, заставляя опереться о стену, а мелодия поднимается волной злого крещендо, бросается навстречу – забудь! Забудь, поверни, уйди. Тебе здесь нет места, ты лишняя нота, диссонанс!
Забудь.
Почему-то я уверен, что если бы сдался Лабиринту, тут же смог покинуть хмурые коридоры.
Не могу. Я и так почти все забыл, лишь знаю, что там, впереди, меня ждет нечто важное. Не помню, что, но пустота на его месте болезненно ноет, как пальцы давно отрезанной руки. Меня лишили чего-то, полоснув по живому, вырвав кусок, без которого нельзя продолжать просто жить.
Когда я дойду, то узнаю, кто это сделал – и горе ему! Пальцы сами сжимаются в кулак.
То, что я ищу, зовет меня. Переходы сплетаются в клубок, как змеи в спячке, хитрят, то и дело поворачивают назад – но я продвигаюсь в нужном направлении. Приближаюсь. Бываю совсем близок, и руки начинают, не повинуясь сознанию, дрожать от волнения. Но каждый раз на меня, разнося разум и волю на кирпичики, обрушивается беспамятство.
Очнувшись, я нахожу себя там, где был, а моя цель вновь далеко, будто между ней и мной за это время воздвигли еще один участок запутанных коридоров. Это случалось столько раз, что даже злость и безнадежность стали привычкой. Выцвели и превратились в труху.
Не знаю, где умещается Лабиринт. Кажется, я иду столько времени, что мог бы пересечь материк, и ни разу не возвращался назад.
Я впиваюсь ногтями в ладонь, и эта боль помогает. Ей, словно теплым пледом, я укутываюсь, укрываюсь от холодного напора симфонии подземелья. Музыка резко обрывается, и сразу же медленно, неторопливо начинает нарастать.
А я иду вперед.

Перья торопливо скрипели, то и дело ломаясь. Тут же их заменяли новыми, а старые выбрасывали, как гонец, несущий важную весть, бросает загнанную лошадь. Этот шум иногда перекрывали тихие шепотки, но тут же прерывались – заточенные перья спешили превратить в чернильные символы живой голос, слова единственного человека, который говорил вслух. Учителя.
– Это заклинание вы должны запомнить и к следующему занятию научиться произносить безупречно. Не у всех будет одинаковый результат, но это неизбежно. Он зависит от того, каковы вы сами, и от чародейского таланта. Урок окончен.
Уже выйдя в коридор, по которому в последнем задоре осени прыгали солнечные зайчики, Орилл услышал за спиной шаги. Он повернулся и увидел светлые вихры, вздернутый нос и любопытные глаза.
– Учитель! Можно спросить?
– Спрашивай, Кари, – голос был устал и бесцветен.
– А почему вы никогда не колдуете сами?
– Я не могу, – спокойно и искренне пояснил он, желая, чтоб разговор поскорей закончился.
Не потому, что причинял неудобства – просто отнимал драгоценное, как золото, время.
Лицо мальчика вытянулось, из круглого став овальным.
– Но...
– Я же говорил, многое зависит от личности и таланта.
– А... А откуда вы тогда столько знаете? Зачем?! – в голове парнишки изучение абсолютно бесполезных вещей явно не укладывалось.
– Мне некогда, Кари, – искорки слабого раздражения мелькнули в бесстрастных глазах и тут же погасли, как свеча на ветру. – До завтра.
Учитель повернулся и вышел из здания. Ветер нес сухие, ломкие листья с деревьев, бросал под ноги, но человек не обращал внимания на хруст. Ноги сами вели по знакомому маршруту.
Осень – это неважно. И то, что сегодня расшалилось сердце – тоже. Все неважно. Орилл был занят единственно необходимым делом. Идущий не должен добраться до своей цели, надо, чтоб он оказался как можно дальше! Иначе будет плохо. Очень плохо.
Уже вечереет, и надо успеть... В душе шевельнулся привычный, но острый, как укол иголкой, страх.
Он строил Лабиринт.
День за днем.
Три года.

Впереди шуршал листьями учитель. Ничего интересного не происходило. Упрямый Кари сам не знал, почему идет следом и что надеется увидеть. Наверное, что тот спрячется от всех и все-таки примется колдовать. Как тут учиться, как стать великим чародеем – а он, Кари, конечно, станет! – если только объясняют, но не показывают? Не может того быть, чтоб Орилл совсем не умел. Никак не может! Даже самого бездарного к волшебству, вон, как Арис с последней парты, можно научить хоть маленький огонек поджигать. Правда, толку никакого, кресалом проще, но можно же! А учитель не такой, он уйму всего знает... Только странный. Кажется, едва видит тебя, когда с ним говоришь. Смотрит в лицо, а мерещится – то ли вдаль глядит, то ли внутрь себя.
Чудно и страшновато.
Вот интересно, а можно к нему домой пролезть? Нет, не утащить что-то, а посмотреть! Может, узнал бы, откуда он три года назад приехал. Один-одинешенек. И никому ничего не расска...
Мысли Кари прервались, когда он увидел, как одинокая фигурка хватается за сердце, заваливается набок, падает, раскинувшись на траве сломанной куклой.
– Учитель! Учитель!

Я называл это пробуждением, потому что не знал других подходящих слов, хотя никогда не ощущал потребности во сне или еде. Сознание вернулось мгновенно, как всегда. И, как всегда, Лабиринт сразу бросил на меня в атаку такты своей вечной мелодии.
Лишь одно было не как всегда. Я понял, что моя цель гораздо ближе, чем обычно после пробуждения. Что-то похожее на возбуждение и предвкушение – чувства давно и прочно забытые – посетили мою душу. Посетили и ушли. Испугались, забились в дальний угол.
Я встал и побрел вперед – упрямо и отрешенно.
Лабиринт неистовствовал, как зверь, защищающий свою нору. Его симфония гремела барабанным боем – глухо рокотали вздрагивающие стены, то и дело от свода отрывались камни, от которых я чудом уворачивался. А когда воображаемые барабаны не выдерживали, отчаянно взвизгивали расстроенные арфы и накатывали волны невыносимой вони. То и дело скрежет из темных тоннелей раздирал уши. И лишь вторая скрипка тусклого мерцания пыталась дарить надежду.
Я шел, стиснув зубы, через силу. Пригибаясь, будто навстречу урагану.
Какой-то длинный, гибкий корень – откуда, раньше не было корней?! – обвил мои ноги и медленно потащил во мрак, откуда раздавались чавкающие звуки. Я извивался, тщетно и отчаянно бился в его бесчувственных объятиях, с ослиным упрямством отказываясь признавать поражение, но пальцы не могли разорвать хватку. Тогда я принялся грызть дерево. Во рту смешались смолистый привкус щепок и пряный – собственной крови.
Чавкающие звуки приближались, я дернулся, как припадочный. Внезапно под напором рук и зубов корень сломался, я вскочил, поспешно свернул за поворот...
И разом, внезапно...
Обрушилась тишина. Неожиданная, непривычная, как будто вдруг бессильно обвисли руки дирижера, и недоумевающие музыканты оборвали игру.
Симфония Лабиринта смолкла, и от беззвучия зазвенело в ушах.
Никто не гнался за мной. Сами вспыхнули три свечи в витом канделябре. Я находился в крохотной комнатке, где едва мог разделить место с высоким столиком-конторкой, на котором стояли канделябр и зеркало, и лежала ветхая, потрепанная записная книжка.
Это была она.
Руки затряслись, словно холод подземелья стократ усилился, когда я открывал ее. Строгие очертания букв, мелкий наклонный почерк. Мой почерк. Странно, я вдруг вспомнил, что никогда не писал этих слов. Этих... слов...
Строчки казались живыми, они ударили в меня волной, рождающейся в океане, что сметает на своем пути целые города, вылизывая берег...

В детстве Неаррин остался бездомным и одиноким так рано, что даже забыл, где появился на свет и кто были его родители. Он ходил от города к городу, от села к селу злым волчонком, что готов, не рассуждая, впиться зубами как в бьющую, так и в кормящую руку. Обычно такие либо умирают в детстве, либо становятся ворами и разбойниками... и тоже долго не живут.
Нежданное счастье имело облик странствующего волшебника, который разглядел в бродяжке незаурядные задатки и взял к себе. Около полугода ему потребовалось, чтобы добиться доверия мальчишки, а потом сила того принялась расти, как на дрожжах.
Неаррин стал великим чародеем. И даже счастливым, что бывает куда реже, и не только среди владеющих заклинаниями. На пороге дома его встречала жена – смешливая хозяйственная синеглазка; ее блины славились на всю улицу. Подрастала дочь, которую обычно в семье звали не по имени, а по прозвищу – Попрыгушкой.
Потом пришла странная чума, и даже великий чародей оказался бессилен...
И снова остался один.
И тогда, обезумевший от животной боли в душе, он решился на небывалое заклинание. Забыть о потере! Навсегда. И, украв у самого себя живую, кричащую, тяжко больную память, воздвиг в своем сознании Лабиринт, спрятав ее внутри.
Бесследно, как в воду канул, исчез в одном городе чародей Неаррин и появился в другом учитель Орилл. Вот только радости это не принесло.
По ночам был я. Я – цепляющийся за жизнь Неаррина, за личность, за прошлое. Повзрослевший мальчишка-волчонок. Днями у Орилла, не ведающего, что именно он защищает, но знавшего, что это нужно охранять, едва хватало сил воздвигать передо мной – собой! – все новые и новые преграды. А другие заклинания, ранее, он помнил это, послушные – отказались подчиняться, лишь насмехались, уносясь вдаль гонимой ветром паутинкой, пеплом, бессильными обрывками слов.
В волшебстве многое зависит от личности – это говорил еще учитель Неаррина. Плетение чар – одно из высших ее проявлений. Оно подобно танцу, требующему гармонии тела, чтобы он стал не просто забавой, а именно Танцем.
Овощ, который разрезали на части – уже не овощ, и не сможет расти. Дерево, расколотое молнией, сохнет. Человек, потерявший конечность, калека. Если кто-то добровольно отрезал себе ногу – некого винить, что он не может танцевать, как прежде.
Я посмотрел в зеркало и увидел себя – и не себя. Измученного, осунувшегося Орилла. И прижался лицом к стеклу, ощущая, что больше нет меня и его. Река, разрезанная на рукава ножами островов, вновь сливается за ними в единое целое.

Дома у учителя ничего интересного не было. Жилье как жилье. Сам Кари Орилла, конечно, не дотащил бы, но добрые люди помогли, из тех, кто знал, где он живет. Всю ночь мальчишка у постели и просидел. Не бросать же! А тот все метался, стонал да шептал что-то... Ни слова не разобрать, но лицо было... страшное. Такое он, Кари, только у покойников видел, когда на похоронах был.
Тени в углах комнаты шевелились от заката до восхода, складываясь во что-то неведомое, жуткое – будто понимали учителя, будто к ним он и обращался. Под утро, когда солнечный луч разогнал их, сделав серыми, знакомыми и совсем нестрашными, мужчина поднял веки.
Кари подскочил, словно отброшенный. Это не были бесстрастные, похожие на задернутые плотными шторами окна, глаза Орилла.
Отец рассказывал, бывают вулканы, что еще не начали извергаться: черная пропасть невесть какой глубины, а далеко внизу – яростный отсвет огненной реки. Горячая лава обжигает молча сносящие нестерпимую боль корни горы... Вот такие были эти глаза.
Улыбка еле сложилась на губах – словно кто-то пытался согнуть каменный лук. Голос был тих, но тверд.
– А, Кари... Как ты здесь оказался? Хотя – сейчас неважно. Показать настоящее чародейство?

Автор: Рапсодия 30-09-2009, 0:39

("Ночью, торопливыми шагами..." (с) Приветствуем еще одну авторскую редакцию!)


Раттенфенгер

- Нет, - сказал водитель, - извините, но прямо сейчас – это никак не возможно. Пока я тут разберусь, что к чему, хоть час да пройдет.
Панна Каминская в тревоге закусила губу. За час дети успеют проголодаться, заскучать, расхныкаться и испортить себе (и ей тоже, конечно) во всем остальном прекрасный день.
Пожалуй, единственный прекрасный день из всей поездки по Германии. Каждый из предыдущих был подпорчен какой-нибудь мелочью, а то и кое-чем посерьезнее. Вот три дня назад у Катажины Кравчик так разболелся живот, что пришлось искать доктора, но, слава Богу, обошлось – съела что-то не то, как учительница и думала. Еще была история с Анджеем, убежавшим из гостиницы, но нашли его быстро – и отчитали так, что до сих пор ходил тише воды ниже травы.
И вот сегодня, ровно до этого момента, все шло идеально. Никого не тошнило в автобусе, никто не жаловался, что хочет к маме (две мамы и один папа все-таки поехали с экскурсией, пожертвовав несколькими рабочими днями, но целых двадцать пять родителей автобус бы не вместил). Все собрались вовремя, даже рассеянная Фелиция не вспомнила в последнюю минуту, что любимый плюшевый мишка остался на подоконнике в номере.
А тут мотор возьми и заглохни, на полпути к Ганноверу. И перспектива как-то развлекать детей (и успокаивать родителей) все это время, пока водитель будет копаться во внутренностях машины, не очень-то радовала панну Каминскую.
Мирослава Каминская, вопреки первому впечатлению, любила детей. Вернее, она любила учить детей, наставлять и воспитывать, и никогда не мучилась сознанием того, что эти дети, может быть, растут как-то неправильно и нужно совсем по-другому. Своих у нее не было, - да и не хотелось, глядя на некоторых особенно шумных ребят вроде Генриха Вуйцека, - а за чужих беспокоиться можно было не так сильно. То есть ровно столько, сколько требуется от учительницы.
- Мы что, дальше не поедем? – послышался встревоженный голосок Кристи.
- Поедем, непременно поедем, - успокоила ее панна Каминская и снова повернулась к водителю, грозно сверкнув стеклами очков. – Значит, через час?
- Не раньше, - буркнул шофер. – Да что вы беспокоитесь, панночка, возьмите детей, пройдитесь по улицам. Городок-то славный, хоть и небольшой.
Двое родительниц восприняли это предложение с воодушевлением, папа Катажины никак не отреагировал, но он вообще всегда был какой-то вялый и молчаливый. Дети тоже обрадовались (наверняка уже устали сидеть на одном и том же месте и смотреть в пыльные окна).
- А что это за место? – поинтересовалась Мирослава, легонько подталкивая в спину последнего выходящего из автобуса мальчишку.
Водитель посмотрел на нее с некоторой долей пренебрежения. Хороша, мол, учительница.
- Гаммельн, панночка, - ответил он. – Почаще бы карту смотрели, а то все по музеям да по музеям…

На шофера панна Каминская даже чуточку обиделась. Она, в конце концов, педагог, и знает ровно столько, сколько нужно – что после Дуйсбурга в программе идет сразу Ганновер. И что в Ганновере их будет ждать экскурсовод. Здесь же их, разумеется, никто не ждал, и маленький Гаммельн они бы проехали минут за тридцать, даже не запомнив бы его улиц.
Ничего, теперь-то запомнят. Мамочки окружили колонну детей с двух сторон, скучный папа Катажины Кравчик плелся сзади, а Мирослава шагала впереди, поминутно оглядываясь.
- Держимся за руки! – строго сказала она ребятам. – Гуляем по улице и не расходимся далеко. Никто не бегает, особенно Анджей…
- Смотрите, какие тут дома! Прямо как кукольные! – радостно воскликнула Фелиция, вертя головой по сторонам. Остальные девочки тоже восторгались, а мальчики больше смотрели на проезжающие мимо автомобили и спорили, какой круче.
(Машины как машины, подумала панна Каминская, польские ничуть не хуже.)
Однако скоро кукольные домики наскучили и девочкам.
- Панна Каминская, - пискнула вдруг рыжеволосая Анна. – А мы так и будем идти прямо?
- Да. Чтобы не заблудиться, - кивнула Мирослава. – У нас впереди еще сорок минут, мы полгорода успеем пройти. А когда вернемся, автобус будет готов – правда, здорово?
- Ничего не здорово, - надулась вредная Анна. – А давайте свернем? Смотрите, вон там вроде площадь… ну пожалуйста, панна Каминская!
Началось, со вздохом подумала Мирослава. Дети дружно захныкали, всем сразу захотелось на площадь. Мамы решили поддержать своих чад, и даже молчаливый пан Кравчик пробормотал что-то вроде: «Пойдемте, пожалуй». Оказалось, кстати, что он заикается.
- Ладно, так и быть, - вздохнула панна Каминская. – Погуляете на площади. Но оттуда потом сразу пойдем обратно!

Площадь Мирославе даже понравилась, было в ней очарование старого города, который только потом оброс панельными домами, пусть и невысокими, и электрическими фонарями самого современного вида, которые затянули проводами полнеба. А здесь – каменная кладка, здания, от которых так и веяло стариной – тринадцатым-четырнадцатым веком (реконструировали, должно быть, не раз), – в том числе мрачного вида ратуша… и несколько не очень примечательных памятников, на которые Анджей и его приятели, тем не менее, не упустили шанса забраться.
На случай, если совсем расшалятся, панна Каминская отправила одну из мам приглядывать персонально за этими тремя, а сама пошла к ратуше, у которой почему-то столпилась большая часть остальных детей.
- Что такое? – привычно строго спросила Каминская.
Преподаватель, в ее понимании, всегда должен был говорить строгим голосом, даже если за что-то хвалит ученика. Это помогает почувствовать авторитет.
- Во-он там, - Витольд, белокурый мальчик совершенно ангельского вида, но не в меру любопытный, указал на табличку, висевшую где-то на уровне второго этажа. Табличка была гранитная, с выбитыми на ней светло-серыми готическими буквами. На немецком, конечно – поэтому многие дети озадачились. – Панна Каминская, что там написано?
Прищурившись (не пора ли сменить очки?), Мирослава прочитала:
- «В тысяча двести восемьдесят четвертом году, двадцать шестого июня» - ну, это и так понятно. А это что у нас? «Волшебник Раттенфенгер заманил»… нет, «выманил из Гаммельна с помощью своей дудки»…
- Фрау, фрау! Что же вы делаете? – послышался сзади мягкий баритон. Каминская обернулась. Немецкий господин в широкополой шляпе, коричневом плаще, сюртуке и очень грязных ботинках спешил к ним, немного прихрамывая на левую ногу. – Ваш перевод так и пестрит неточностями!
- Знаете польский? – удивилась Мирослава.
Немец хохотнул.
- Разумеется, - лицо у него в ближайшем рассмотрении оказалось приятное, хоть и несколько суховатое. Зеленые глаза поблескивали задорно и весело, сбавляя возраст лет этак на десять. Так что выглядел он на тридцать-тридцать пять и панне Каминской очень понравился, несмотря на его грубое замечание. Да и детей заинтересовал, вон как глядят. – Слушайте-ка, ребятки: «В году тысяча восемьсот двадцать четвертом, двадцать шестого июня чародей-крысолов выманил из Гаммельна звуками своей флейты сто тридцать детей, и все они до единого погибли в глубине земли», - немец обвел детей взглядом. – Потрясающе, правда? – Затем он повернулся к Мирославе. – Раттенфенгер – это, фрау… то есть пани, вовсе даже и Крысолов, а не какое-то диковинное имя, как вы решили.
- Панна, а не пани, - поправила Каминская. – Ладно, спасибо вам за уточнение. Дети, а теперь…
- Дяденька! – Анджей, невесть откуда взявшийся в толпе, к ужасу учительницы дернул незнакомца за рукав. – А что за Крысолов-то?
«Дяденька» хлопнул себя по лбу ладонью и закатил глаза.
- Панна, так ваши детишки, приехав в Гаммельн, даже не знают той единственной вещи, из-за которой этот городок стал знаменитым? Какой, прошу прощения, кошмар…
- Нет, нет! – закричал кто-то. – Я знаю сказку!
- И я! И я тоже! – подхватили другие голоса.
Незнакомец вдруг присел на корточки, снял шляпу (волосы его, непозволительно длинные для мужчины, рассыпались по плечам) и положил себе на колено.
- А ну-ка ты, девочка, - он с улыбкой кивнул Фелиции, - расскажи мне, что ты знаешь про Крысолова.
- Ну, сначала он был хороший, - девочка вцепилась руками в подол, стараясь не сбиться, не отвлечься и ничего не перепутать. – И у него была волшебная дудочка. Он бродил по свету, и пришел однажды в город Гаммельн, а там тогда было очень много крыс, просто ужас как много! И бургомистр объявил, что тот, кто избавит город от крыс, получит столько золота, сколько сможет унести. И Крысолов тогда сказал, что он всем поможет, и стал играть на своей дудочке. Он заколдовал крыс своей музыкой, и они пошли за ним, и так и шли, пока не пришли к реке… а Крысолов все играл им, и они пошли прямо в воду и все потонули, - радостно закончила свою незамысловатую историю Фелиция.
- Молодец, - одобрительно кивнул немец. – А дальше?
- А дальше вроде он пришел за своим золотом, но бургомистр посмеялся над ним, и сказал, что ничего не даст. Тогда Крысолов снова взял свою дудочку и заиграл. И все дети города ушли за ним… ну, куда-то.
Мужчина снисходительно улыбнулся.
- А знаешь, куда?
- Куда?
Глаза у всех детишек нехорошо загорелись. Мирослава нетерпеливо глянула на часы – хорошо бы уже возвращаться.
- Вы извините нас, но… - начала было панна Каминская, но незнакомец довольно невежливо оборвал ее на полуслове.
- Хотите услышать остальную часть сказки? – спросил он, подмигивая детям.
- Да! Хотим! Конечно, хотим! – Мирославе только и оставалось вздохнуть.
- Вот видите, дети хотят. Слушайте. Однажды, много лет спустя, в город Гаммельн пришел нищий слепой старик. Он зашел в трактир, заказал кружку теплого вина с пряностями и сел у очага. И кто-то из местных попросил: «Расскажи нам, старик, какую-нибудь историю – ты, верно, побывал во многих краях и слыхал о таком, чего нам и вовек не увидеть».
Голос его лился, словно дивная мелодия, и в нем звучало потрескивание поленьев в очаге, стук глиняных кружек о деревянные столы, и даже аромат пряного вина панна Каминская будто почувствовала наяву.
- … и тот начал рассказывать. «Однажды я шел по лесу, и слышал только пение птиц, шорох листьев под ногами и свист ветра, гуляющего в кронах деревьев. И вдруг в эти звуки вплелось пение серебряных колокольчиков, и чем дальше я шел, тем громче они звенели. Не более чем через час я подошел к городу. У врат его не было стражи, никто не остановил меня. Идя по улицам, я прислушивался к каждому звуку, и слышал вокруг себя только молодые голоса, только легкие, быстрые шаги, словно город был населен только юношами и девушками. В первом же доме, куда я постучал, я нашел приют. И хозяин этого дома поведал мне странную историю – будто бы, когда все здешние жители были детьми, их увел из родного города человек, игравший на флейте. Наверное, это был сам дьявол, потому что он завел их прямо в глубину высокой горы. Но губить детей он не стал, и те прошли сквозь гору и очутились в пустынном, безлюдном месте. Там они решили построить город, и камни сами у них складывались в дома и башни, будто чьи-то невидимые руки им помогали…» И когда нищий закончил рассказ, он услышал старческие вздохи, стоны и глухой кашель. Тогда понял странник, что вокруг него одни старики. И те стали спрашивать, где же этот чудесный город, как его найти. Но что мог сказать им слепой бродяга? Разумеется, ничего… Красивая сказка, не так ли?
- Красивая, - решительно ответила панна Каминская, - спасибо вам большое. Но нам уже пора, автобус ждет.
Дети, лица которых только что горели восторгом, теперь выглядели разочарованными. Да и мамочки, вместе с наконец-то оживившимся паном Кравчиком, казались расстроенными. И немец, кажется, тоже.
- Жаль, - промолвил он. - О Крысолове можно долго рассказывать…
«Ох уж эти жители Гаммельна», подумала Мирослава, отвернувшись и лихорадочно пересчитывая детей – не потерялся ли кто. «Не запиши братья Гримм эту сказку, никто бы и знать не знал про этот скучный серый городок».
Мужчина тронул ее за плечо, панна Каминская удивленно обернулась.
- А кто вам сказал, - тихо спросил он, - что это сказка?
Разве она сказала это вслух? Сердце забилось вдруг часто-часто.
- Не бойтесь, - улыбнулся незнакомец, извлекая из-под полы плаща серебряную флейту. – Давайте лучше я вам сыграю.

Автор: Рапсодия 30-09-2009, 19:04

(очередная и очень авторская)


Побочный эффект.

-Все назад! Отступаем!
-НАЗАД!!! - раздалось с левого фланга. Кто-то попытался крикнуть справа, но возглас прервала огненная стена, пронесшаяся по земле, никого не оставляя в живых. Четверть армии была уничтожена буквально за считанные мгновения, оставшиеся же бросали свои мечи и щиты, бежали назад, в надежде что их не постигнет участь сожжённых людей.
Вторая стена огня зацепила меньшее число людей, но предсмертные крики были настолько же громки. Никакое защитное волшебство не могло спасти от этого огня, вырвавшегося из самого пекла ада. Любой магический барьера тут же исчезал под напором Тёмной стихии. Наконец, чародеи, поняли всю свою беспомощность и устремились вслед некогда великому, а ныне малочисленному, убегающему воинству. Эта битва была проиграна. Опять.

Военачальник приблизился к Тёмному Лорду.
-Мой господин, войско Лоритерии бежало, потеряв почти всех людей. Путь к Вековым Вратам открыт.
-Отлично, командир. Отлично, - прошипел Лорд в ответ, осматривая поле боя. Хотя самого боя и не было, никто не может устоять против магии Тёмного. Никто и ничто.

Согласно легенде, Вековые Врата преграждали путь в Тёмные Горы — источник всех бед и всего зла в этом мире, как считали простолюдины. В далёкие времена люди сумели обмануть силы Тьмы, поместив Камень Бессмертия внутрь этих гор. Слуги Тьмы таки обезумели, что перестали обращать внимание на людей и начали грызться между собой, в надежде, что они будут первыми и единственными, кто завладеет этим Камнем. Наконец, остался только один — Варлор, демон Ада. Добравшись со своей армией до Камня, он получил то, что хотел — бессмертие. Но люди запечатали вход в эти горы чарами, сильнее которых ничего не было ни до, ни после. Это была магия крови и многие великие маги отдали свои жизни, что бы создать Вековые Врата — преграду, которую никто не смог бы преодолеть. Бессмертный Варлор остался навеки в своей горной темнице, проклиная людей. Но даже его проклятия не могли пройти сквозь Врата. Что не мешало большинству людей думать, что именно из-за Варлора нет урожая и появляются болезни.

Жизнь процветала. Случались, конечно, войны, но вскоре было принято решение объединить всё человечество в одно государство, править которым доверили пяти Старейшинам. Новообразованное государство было разбито на провинции, управлять которыми назначили наместников. Многие забыли про те Тёмные времена, лишь ходили легенды про Тёмные Горы. Забыли и про месторасположение Врат.

Нут'Нархас был особенным учеником академии волшебства. Он единственный не раздумывал, какую стихию приручить, огонь буквально был частицей его самого. Что бы он не делал, стихия ему беспрекословно подчинялась. Ему даже не требовался источник огня, что бы вызвать стихию. На это были способны только величайшие маги, которые когда-то погибли, создавая Вековые Врата. Во всём остальном, Нут'Нархас был обычным мальчишкой, а вся академия гордилась его необычной восприимчивостью к магии огня.
Однажды, ученики академии решили устроить небольшое волшебное состязание, вроде тех, что устраивает деревенская ребятня. Только вместо палок использовались слабенькие заклинания, способные разве что на небольшой синяк или шишку на голове. Ученики поделились на две команды и начали весело швыряться друг в другу простенькими заклинаниями различных стихий. Один из наставников был отцом одного из учеников, дравшихся против команды Нута. Он решил помочь своему сыну, дабы, увидев способности мальчика, остальные наставники начали бы его учить более углублённо. Прошедшие же углублённое обучение магии могли претендовать на место наставника академии или даже на должность наместника.
Нут'Нархас, заметил, как наставник отталкивает заклятия от своего сына, а его атаки всегда достигают цели. Разозлившись, Нут послал заклятие в сторону наставника. Оно оказалось более сильным, чем Нут предполагал и наставник оказался серьёзно ранен.
За этот проступок, Нут был с позором отчислен из академии, теперь его ждало безрадостная жизнь недоучки-волшебника. Но неожиданно для себя, Нут понял, что он уже всё знает о волшебстве. Со времён того состязания силы его выросли. Он решил пойти к ведьме. Ведьмы считались сомнительной альтернативой академии волшебства, потому что их магия в основном была не магией, а просто обычными фокусами и трюками. Хотя, считалось, что некоторые всё-таки умеют предсказывать судьбу и видеть будущее. Или накладывать проклятия.

Войдя в дом ведьмы, та посмотрела на него и тут же с ужасом вскрикнула:
-Убирайся отсюда, вор!
Нуту не нужны были неприятности, тем более сейчас и он тут же выбежал из её дома.
Сначала он думал, что ведьма просто была не в себе, но неожиданно до него дошли слухи, что у того наставника, на которого Нут напал, пропали все магические силы. Нархасу пришло озарение, он умеет похищать чужую силу, чужую способность к магии.
Поняв, какой безграничной силой он обладает, Нут начал нападать на магов. Сначала на слабых, потом на более сильных. Его сила росла не по дням, а по часам. Вскоре никто не мог уже в одиночку остановить его и на него была объявлена охота. Целой академии Нут всё ещё не мог противостоять и он ушёл на север, подальше от магов академии. Через несколько лет он вернулся с огромной армией, уничтожая всё на своём пути. Его стали называть Тёмным Лордом. У Нут'Нархаса было всё, что он хотел, корме одного — бессмертия. Понимая, что, похищая силу у других магов, он все-равно когда-нибудь умрёт, Тёмный Лорд решил найти Камень Бессмертия. Но сначала, предстояло найти Вековые Врата. Прошло время и Нут'Нархас нашёл древнюю карту, которая показывала путь к Вратам. Варлор, владелец Камня Бессмертия мало заботил Тёмного Лорда, ведь он мог одним мановением руки отнять всю магическую силу у демона. А без неё демон становился абсолютно беспомощным.
Судя по карте и тем обрывкам древних книг, Врата закрывали все Тёмные Горы, поэтому более слабых мест искать не имело смысла. А значит, ближайший путь лежал через провинцию Лоритерия.


-Он идёт за Камнем Бессмертия.
-Я знаю.
-Тогда он станет непобедимым!
-А что, сейчас его разве можно победить?
-Но...
Орсон поднял руку, показывая, что его собеседнику пора замолчать. Он сам понимал, что ситуация почти безнадёжна, спасения ждать неоткуда и нет силы, которая могла бы победить Тёмного Лорда. Даже он, Орсон, самый сильный маг Астрала не мог ничего сделать. Но ведь Тёмный Лорд пока ещё не бессмертен, должен же быть способ его остановить. Надо было сделать, когда была возможность, когда Враг только набирал силы. Когда он только бежал на север.

Орсон оглядел комнату, как бы в поисках того, что могло быть использовано против Врага. На стенах висели сабли и мечи, магический посох стоял в углу, астральный артефакт левитировал в стеклянном аквариуме. Никаких идей, ничего нет.
-Я хочу прочесть запись разговора с бывшим наставником Роландом. Он ведь был записан?
-Разумеется. Всё-таки нестандартный случай. Сейчас схожу в библиотеку.
Бывший наставник Роланд был первой жертвой Тёмного Лорда. Он говорил про странные ощущения, которые испытал при атаке Врага. Это была не просто обжигающая боль, а что-то ещё. Может быть, если понять, как работает это заклятие можно будет победить Врага? Многие маги занимались этим, но даже не могли назвать стихию, к которой принадлежало это заклинание.
Уже стемнело, когда Орсон отложил записи. Он перечитал их раз пять, но так и не нашёл за что ухватиться. Бывший наставник Роланд, конечно, поступил нечестно, помогая своему сыну, но такого он всё-таки не заслужил. Потерять магу способность колдовать сродни потере зрения и слуха у простого человека. А знать, что кто-то управляет твоей силой и вовсе может уничтожить разум мага.
Орсон устало посмотрел на записи. Свечи почти догорели, буквы становились почти неразличимыми. Орсон протянул руку и пальцами затушил огонь, не почувствовав никакого жжения. Таким образом он затушил почти все свечи, кроме одной. Занеся руку, он хотел было загасить и её, но тут резко убрал руку, прошептал заклинание и все свечи разом снова зажглись. Орсон подбежал к своему столу и начал вглядываться в записи.
«Вот оно!» - подумал Орсон.

-Вы уверены, что вы знаете, что делаете?
-Нет, но попытаться стоит.
Орсон с небольшим отрядом воинов стоял на мосте, раскинувшемся над огромной пропастью. Эта дорога вела к Тёмным Горам и по ней скоро должен был пройти Враг со своей армией.
-А если у вас всё получится, что мы будем делать с армией Врага? У нас не хватит сил их победить! - капитану отряда пришлось кричать из-за сильного ветра, заглушавшего любые другие звуки.
-Если я смогу победить Врага, я смогу победить и его армию!
-Удачи вам, милорд!
-Я на неё надеюсь, - прошептал Орсон, глядя вслед уходившему отряду. Остался только он, ветер и надвигающийся легион Тёмного Лорда.
Даже ветер не мог заглушить шаги тысяч воинов, марширующих в сторону Орсона. Земля содрогалсь, на миг показалось, что даже каменный мост начал расшатываться и дрожать. Наконец, из-за холмов появились первые воины, затем следующие и следующие. Они надвигались на Орсона, как-будто не замечая его на мосту. Но тут раздалась команда «Стоять!» и войско послушно остановилось как вкопанные. Ветер стих, и несколько мгновений прошло в безмолвие и тишине, пока воины не начали расступаться и вперёд вышел сам Тёмный Лорд.
-Я знаю, кто ты — прошипел он, - твоя сила послужит отличным добавлением в мою коллекцию, - враг улыбнулся, но от его улыбки веяло холодом и смертью.
-Так забери её, если сможешь! - крикнул Орсон и начал шептать заклинание. Тёмный Лорд же просто вытянул руку вперёд. Его улыбка стала ещё шире, он жал пальцы в кулак, притянул руку к себе и...упал.
Упал и Орсон. Потеряв повелителя, армия стояла без малейшего движения с ужасом смотря на два мёртвых тела.
-Ваш повелитель мёртв, а вы — окружены. Сложите оружие и возвращайтесь туда, откуда пришли! - раздался крик, и из-за холмов начала появляться армия людей.

-Итак, Орсон просил вас нам всё рассказать. Слушаем, - сказал один из Старейшин.
-Слушаюсь, Старейшина. Орсон изучал запись разговора с первой жертвой Врага. Дело в том, что бывший наставник Роланд был довольно сильным магом. И отразить заклинание Нут'Нархаса он бы смог с лёгкостью. Почему же он этого не сделал? Потому что у заклинания, похищающего магическою силу есть один побочный эффект — он похищает также и последнее заклинание. То есть, Роланд, как сильный маг, сам того не подозревая успел произнести отражающее заклинание Заклятие, передающая волшебную силу не смогло отразиться. А огненное заклятие мгновенно полетело обратно в Нархаса, но от него тоже отразилось, потому что и на Нархаса подействовало отражающее заклинание. Усиленное двойным отражением заклятие полетело обратно в Роланда и тот уже ничего не мог сделать, потому что магических сил у него уже не было. Поэтому у Роланда было столь сильное ранение.
Орсон же наложил сам на себя заклятие смерти. Похищая силы Орсона, Враг, сам того не зная, похитил и заклятие смерти, которое и подействовало на него.
-Как всё оказалось просто... А что же с армией Тёмного Лорда?
-Оставшись без своего повелителя они без боя сложили оружие. Мы победили.
Старейшина кивнул:
-Да. Победили. Будем надеяться, что поймём суть этого заклинания прежде чем появиться новый Враг.

Автор: Рапсодия 30-09-2009, 19:11

(Да здравствует наша редакция - сама авторская редакция в мире!)


Сейчас и здесь…

- Ты не понимаешь, да?!
Он не понимает. Молодой поджарый, он мечется по комнате, попирая мрамор пружинистыми шагами молодости полной буйной хмельной силы. Молодости ничего не боящейся.
Он мечется по зале, сжимая и разжимая кулаки, и отсветы колесницы великого Гелиоса липнут к его бронзовой от загара коже, делая её теплее и мягче.
Под кожей бугрятся мышцы, плавно перекатываясь морскими валами. И от того отсветы похожи на чаек качающихся на этих валах.
- Ты не слышишь меня, да?!
Конечно не слышит. Что он может слышать – щенок вскормленный медведицей. Он обрывает тканую паутину занавесок, не заботясь о приличиях - гостю позволено многое, и полной грудью вдыхает. Точно зачёрпывает пастушеским бурдюком воду из ледяного ключа. И вот эту пастушью сущность из него не выбить, будь он трижды царевичем.
- Ты ведь не думаешь о последствиях, да?!
Конечно не думает. Какая политика может быть интересна этому, почти фавну. Молодое вино, молоко, мёд напитанный ласковой сладостью александрийской горы, смоквы и дикий виноград. Боги, Боги! За что караете не глупостью даже, не невежеством, а именно наивной мудростью волосатых пастухов.
Какая политика - радость ветхого мысленного сладострастия – последний удел седобородых мудрецов. Молодости свойственна беспечность и отсутствие сомнений. И мужчина возжелавший женщину, не должен думать о том, что будет после.
- Ты не видишь, да?!
Конечно не видит. А что он вообще видел?! Трёх прекрасных богинь?! Одно золотое яблоко?!
Что он знает о любви женщин – дикий красавец обласканный Эноной. И только ей. Стоит ли удивляться, что он оступился там же, где сотни иных более могучих и умудрённых мужей, уже брались за мечи.
И то, что было призом в споре, обретая черты, наливаясь жизнью, завлекая и маня красотой - не в силу женского коварства, а лишь в силу естественности кокетства и избалованности жадным мужскими взглядами, стало частью его. Не бледной тенью, но нежностью кожи, томностью ответного взгляда, жаром молодых тел, потом разделённого ложа любви. Женским сладостно-побеждённым стоном и мужским победным рыком в ночи.
- Ты не осознаёшь, да?!
Конечно не осознаёт. Что ему осознавать, когда рядом в простом, но на ней кажущемся драгоценнотканным, гиматионе, стоит она. Прекрасна. Мятежно счастливая. Предательски несчастная. Величаво испуганная.
И потому, что толку в разговорах. Красавец корабль напряжённый и могучий, как молодой олень в беге…. Кипенно белые крылья парусов… пеннокудрявые волны ласкающие борта…
…и мечется по улицам города натыкаясь на глухую стену насмешек женщина в чёрном. Кенотаф своего дара.
…и мечется по залам своего дворца, опрокидывая дорогую мебель из ливанского кедра и медные зеркала – ей, всё ей в подарок - озверевший муж. Недавно ещё завитая и умащенная маслами и благовониями борода растрёпана, а в глазах плещется буйная злоба, подогретая огнём не разбавленного багряного вина.
…и кажется в качке корабля, что мечется же вверх-вниз чернеющая полоска земли оставляемая за кормой.

Автор: Рапсодия 30-09-2009, 19:31

(последний день Граней: осыпаются авторские редакции!)

Гипсовый бог

Жил-был мальчик. И звали его Петей. Ну, то есть, конечно, не все. Но родители звали. И бабушка звала. Хотя еще звала Петечка или внучок. А старший брат только Петькой. Но то было в семье, а сказка не о том.
Так вот.
И жил этот мальчик ни много ни мало, а целых одиннадцать лет. Ага, уже не просто в школу ходил – в пятый класс перейти успел. Перейти-то перешел, а кто его спрашивал, а? Никто не спросил. И все-то там Пете сложнее стало. И предметов ой как много. А задают и того больше. И спрашивают, и спрашивают. Раньше что? В час дома, в три уже гуляешь. А тут только до трех-четырех в школе сиди, да до семи уроки делай. И то, если по-быстрому. А жить когда? Петя так и спрашивал сперва. И маму спрашивал. И бабушку. Те сказали:
– Ну, учиться же надо, Петечка. А то вырастешь неучем. А неучи никому не нужны.
А брат так и вовсе намекнул, что надает подзатыльников за каждую двойку, хотя его мнения не спросили. Сам подслушал. Ишь, подзатыльников! Хорошо ему. Легко. Он – студент! А у Петьки и физика, и алгебра, и эта… геометрия. А уж о химии он и думать боялся. Хотя и не было ее пока, но от старших ребят такого наслышишься на переменках…
Хорошо хоть еще физкультуру не отменили. Одна радость от школы у Пети была. Ага, вот именно, что была. Вчера на занятии ногу подвернул. Да так сильно, что даже гипс наложили. Врач сказал неделю лежать, а физкультурой так и вовсе месяц не заниматься. Ну, то есть, руками помахать можно будет потом, а чтоб бегать да прыгать, и уж тем более в футбол – ни-ни. А послезавтра у них игра. Шутка ли сказать - полуфинал с параллельным классом! Да Петя, если хотите знать, все лето готовился: спортом занимался. В команде себя сразу молодцом показал. Ух, как он лихо голы забивал. Три гола. В разных играх, правда. А теперь что? Без него? Лежит Петька, ревет. Ага, жалко пропускать. Бабушка переживает: не болит ли ноженька? Болит, но себя целиком еще жальче. Хорошо хоть брат дразниться перестал. Даже пообещал, что на мотоцикле прокатит разок, если Петька реветь перестанет: не пропадет без него команда, мол. Как же – не пропадет. Но реветь Петя перестал. На мотоцикле оно прикольно.
…А минутки бегут за минутами, что твои звонкие ручейки, стекаясь в большую реку – час – да та в море, что днем зовется. Ох и быстро бегут минутки, да час помедленней будет, а уж день и того ка-ак затянется – хоть волком вой. Петя и повыл бы, да бабушка переполошится. Незачем ее, старенькую, пугать. Но, скучно же! Два дня, как два века. И уроки-то не таким уж кошмаром кажутся. Эх, сказали бы ему раньше, что он так станет скучать по тем стенам, именно что по стенам школьным, а не только по площадке футбольной – ни в жизнь не поверил.
Сидит Петя, на подушки опирается, мультики по телевизору смотрит, а сам нет-нет да на гипс косится. У-у… злыдень! Обхватил голень, белеет в отсвете экрана, скалится… Так бы и стукнул, да ноге больно. Так мало того, что дразнится, так еще повадился ногу грызть. Ага, ночами особенно. Ух, чешется нога оттого, ух и чешется! И не достать, не сорвать проклятую гадину!..
Ночью Петя спал и того хуже, чем в прошлый раз. Проснулся злой, взъерошенный, не выспавшийся. Чего ему ночью снилось-то? Помнит только что-то бледное, костлявое... Костлявое ли? Взгляд первым делом на ногу падает – там он, там образина белокаменная. Не его ли видел во сне? Да не, то на человека походило чуток. Руки, ноги, голова даже. Да только все такое грязно-белое, в бинтах плотных-плотных… Хоть и сон, а ух и страшно сделалось… Бежал Петька во сне. Куда не помнил, но что бежал – отчетливо. Хорошо так, быстро-быстро… Еще бы – от мумии еще не так побежишь. От мумии? Петька припомнил виденных вчера в мультике типов, что в пирамидах пугали героев. Вот дурень, насмотрелся и приснилось невесть что. А за окном только-только светлеть начало. Э, да никак он часов в пять спохватился. И все сон дурацкий. Ну, уж нет. Вставать так рано Петька и здоровый-то не любил, а теперь и подавно. Не надо ему и все тут. А явится та мумия опять – так он ей кулака под нос…
- Дурья твоя башка, я не мумия! – голос над самым ухом заставил вздрогнуть.
- Кто здесь? – Петя приподнялся на локте, оглядывая комнату.
- Здесь я, здесь, – и словно в ответ нога зазудела сильнее.
- Ты что ли,… - в сказки про живые вещи верить давно перестал: ну просто не мог этот узурпатор чужой ноги говорить с ним… но закончил вопрос все-таки, – гипс?
- Не гипс, а Гипсовый бог - обиделось существо, выглядывая из-за краешка кровати. Разглядеть его толком Петя не успел. Только и понял, что мелкое, не больше котенка.
- Богов нет. – Петя засмеялся. – Сказки все это. И ты врешь.
- Я? Вру?! – от обиды бог снова вскарабкался на кровать и, нахально перебирая тоненькими костлявыми лапками, взобрался на его ногу.
- Эй, с ногой осторожнее!
Петя попытался стряхнуть наглеца, как бы он себя там не называл, но тот только чуть отскочил да зашипел, как змея.
- Вру, значит? Нет, да гляньте на него. На себя посмотри! Кто на прошлой неделе соврал, что в каше песок, чтоб не есть ее, кто на тетрадь с двойкой чай и на кошку…
- Да тише ты – зашипел Петя, опасливо косясь на дверь – перебудишь еще всех… Ладно, ладно… называйся, как хочешь. Хоть Гипсовым богом, хоть Косточкой куриной…
- Сам ты косточка – надулся бог, снова усаживаясь на ноге.
- Ну и чего тебе надо? – Петька попытался припомнить, что он такое про богов в книжках читал – жертвоприношений?
Бог фыркнул.
- Больно нужны мне твои жертвоприношения. Я, если хочешь знать, их итак уже получаю и получу еще…
- Ногу мою ночами грызешь, паразит костлявый? Ты что ли, да? Небось, всю отгрызть вздумал? Не дам!
Петька изловчился и швырнул подушку в костлявую, сгорбившуюся фигурку. Та ловко юркнула за край кровати.
- И не костлявый, а гипсовый. Гипсовый па… тьфу ты! Гипсовый бог. Вот. Хотя можно еще Гипсиком звать. Потому как маленький еще. А что? Думаешь, боги детьми не бывают? И нечего кидаться. Ой, подумаешь, ноги не станет, у тебя же их две. Ай, прекрати швыряться! Водой-то зачем? Да еще и с вазой. Уй, мокро. Гадость какая…
Гипсик выбрался на середину комнаты и принялся оглядывать себя. Тело, куда попала вода, немного потемнело.
- Ну вот – продолжало сокрушаться существо – сохни теперь… А ногу я твою все равно отгрызу. И не шарь руками по столу. Все равно ты уже все что можно и нельзя по комнате разбросал. Что утром скажешь? В мышь попасть хотел? Или - бог хохотнул – в меня метил? В Гипсового бога то есть… А ногу я не сразу, я по кусочку. Ты и не заметишь, как ее под гипсом не станет… Гипс он вместо ноги будет тогда. Жалко тебе ноги, что ли? У тебя вон…
- Две ноги. Слышали уже – буркнул Петя, пряча ногу под одеялом. – И обе мне нужны.
- А зачем? Да нет, ты только подумай, какая выгода. В школу ходить не будешь. Ты же ее не любишь. Я, можно сказать, благодетель твой…
- Хорош, благодетель. И школу я люблю.
- Да ну?
- Да! И ногу не отдам! Иди, откуда пришел.
- Ну и жадина.
- А вот и нет!
- А вот и да!
- А давай я тебе ногу оторву?
- Ты – мне, я – тебе? – он перестал осматривать себя – Ну и что ты с ней делать станешь?
- А ты с моей?
- Ха, твоя мягкая. Я ее съем. А косточку посажу – новая вырастет. И ту съем.
- А не жирно будет?
- Не-а… Я же не за один присест. Мы, боги, долго живем.
- И надолго хватит ноги моей? – Петька не верил, что этот мелкий сможет его ногу забрать. Просто любопытно стало.
Гипсик скосил один глаз на кровать, в сторону Петьки – золотистый такой, как искорка:
– Годика на два-три, думаю, потянет.
Петька фыркнул.
- Ха! Обломишься. Мне через пару-тройку дней гипс снимут. Вот!
- Через пару?
- Ну да. Врач сказал, недельку, не больше. А уж третий день пошел.
- Ну-ну…
- Что «ну-ну»?
- Думаешь, что только третий день пошел?
- А что?
- А то. Уже третья неделя на исходе.
- Врешь.
- Зачем? Думаешь, время оно так медленно течет, как тебе кажется?
- Ты со временем что ли?
- А кто? Не Хронос же… Хотя нет. Он со временем тоже. Но он же в глобальном смысле. А если по мелочишке... Например, запутать мальца какого, чтоб ему неделя днем казалась или того больше, да потихоньку кусочек за кусочком отхватывать…
- Но бабушка! И мама, и…
- А что они? Между прочим, не далее как вчера, врач сказал, что неплохо бы тебя в больницу… Не слышал разве? Или не помнишь?
Врача Петя помнил, но чтобы тот что-то больницу говорил…
- Врешь. Не было такого – зло сверкнул глазами на рассказчика, но тот даже глазом не моргнул.
- Ага, в больницу. А там, знаешь ли, ни бабушки, ни мамы…
- Да чтоб ты подавился!
- Нет уж. Не ты первый, не ты последний…
- Да что я тебе сделал-то?! Да я тебя знать не знал, и знать не желаю! Вот привязался на мою голову…
- На ногу.
- Да без разницы. Брысь!
- Но-но… Я тебе не кошка. И вообще сам виноват.
- Я?
- А кто? Ну не я же носился, как угорелый, по всему полю, не я же под ноги не глядел.
- Это же футбол! Там так и надо.
- А по мне хоть бы что! Футбол или прыжки с шеста в асфальт… Да и потом, зачем тебе это далось? Ты же время итак убить пытался. Особенно, как что иное шло, кроме физкультуры. А тут я тебе помогаю. Плохо тебе что ли, что дни так быстро летят, что неделя, как день мелькает? Да ты и оглянуться не успеешь, как школа закончится. Ты же не любишь школу. Все мечтал, бывало, чтоб уроки отменили… И не будет их. А что ноги не станет, так это же мелочь, да? Платить же за такое счастье надо чем-то? А вообще мне некогда тебя упрашивать. Вас, шалопаев, ноги ломающих, знаешь…
- Моя нога не сломана!
- А гипс? Э нет, брат, шалишь… если уж гипс…
- Да не сломана! Говорю тебе. Вот зуб даю, что…
- Даешь?
- Да это выражение такое! Ничего я тебе не дам. Ни ноги, ни зуба, ни даже волоска…
- А как же жертвоприношения, о которых говорил?
- Да мало ли, что я говорил. Тем более сам сказал, что тебе они не нужны!
- Да ты же сам уперся – ногу свою отдавать не хочешь.
- Еще бы. Вот ты бы свою отдал?
- А зачем она тебе? Я бы твою съел, а ты с моей что? Кстати, я уже спрашивал, да ответа не было. Вот что ты с ней сделаешь? Даже этого… супа не сваришь. Потому как не куриная это косточка. Вот!
- Очень мне нужно из твоей ноги… Орехи ей колоть стану. Вот!
- Орехи? – Бог прищурился и бочком двинулся к кровати – Меняемся?
- Что? Н-н-ет… Не подходи, костяшка гипсовая, а то закричу…
- Кричи, если можешь – Бог растянул рот в улыбке, не сводя искристых золотинок с кровати, тонкой белой ручонкой цепляясь за край одеяла…
Петя попытался закричать, но смог выдавить лишь сдавленный кашель. Руки будто свинцом налились, а ноги ватой. «Мама, мамочка, я не хочу терять ногу. У меня футбол. Да я просто бегать хочу. Ходить. И как все ребята в классе, а не с палочкой. Не в кресле… И чтоб не через год на пенсию с этим временем летящим! У меня еще столько дел! Столько всего неизведанного, не выученного… Мамочка!» - неслышно вопил Петя, пытаясь отползти на другой край кровати, тогда как Гипсовый бог лез, странно вытягиваясь, становясь таким же огромным и страшным, как во сне. Вот только тогда у Пети ноги здоровыми были, убежать помогли…
- Петька, ты чего? Какой бог?
- Гипсовый – чей-то ехидный голос встрял прежде, чем Петя ответил. – Он его ногу жрет. Да нет, сожрал уже...
Петя попытался резко вскочить, но несколько цепких приятельских рук удержали.
- Лежи, лежи, – голос спокойный. Тренера. – А вы, оболтусы малые, нечего дразниться. Ничего, Петя, с твоей ногой не стало. Подумаешь, синячок. Да шишка на лбу. Хотя врач все равно осмотрит. Так что лежи пока.
- Правда, нет?
Петька сел и, не доверяя глазам, провел пальцами по ноге. Никакого гипса. И зуда никакого. C облегчением выдохнул, улыбнувшись широко. Тренер прав: синячок только. И рассеченная бровь с шишкой на пару вроде как меньше болят. А школу он и правда любит. Каждый час и даже каждую минуточку всех уроков, сколько бы их не было. И даже алгебру с геометрией. Вот!

Автор: Хелькэ 30-09-2009, 20:58

ВНЕ КОНКУРСА
(но на авторскую редакцию это не повлияло)

Kek

До самого горизонта тянулась равнина, засыпанная горячим, выбеленным солнцем песком. Иссиня-черная рысь зевнула, оскалив кинжалоподобные клыки, и сладко потянулась. Палящее солнце разморило большую кошку, и теперь рысь подумывала вернуться в город и переждать там самую жаркую пору.
Где-то вдалеке коротко тявкнула гиена, заставив черного зверя насторожиться. Но вокруг не было ни души, и больше ни звука не доносилось из пустыни, лишь шуршал песком горячий ветер, совершенно не приносящий прохлады. Рысь знала, что далеко впереди бирюзовое море пенит песчаные берега, но прохладный бриз не долетал сюда.
Большая кошка тряхнула головой, и амулеты в виде месяцев на ее шее издали хрустальный звон. Зверь неторопливо направился вдоль гряды красных холмов, тянувшейся отсюда до самого моря, и полукругом окаймляющей Танарис.
Если вам кто-то скажет, что работа алхимика заключается в бессмысленном смешивание разных порошков и трав – не верьте. Во-первых, из этого действительно выходит толк – взять только зелья, придающие выпившему их небывалую силу и выносливость, которые частенько пригождаются в опасных приключениях. А, во-вторых, алхимик редко сидит на месте. Чтобы добыть нужные ингредиенты, порой приходится побывать в самых неожиданных местах. Например, в горячей пустыне, где, казалось бы, даже кактусы не растут.
Возможно, кактусы тут и вправду не росли, зато под палящим солнцем выживали куда более выносливые травы: огнецвет с ярко-алыми лепестками и пурпурный лотос, правда предпочитающий не открытое солнце, а пусть и временный тенек руин старых тролльских поселений.
Рысь вгляделась в золотистые просторы: не мелькнут ли где огненные лепестки искомого растения? Черная шерсть быстро нагревалась на солнце, но вряд ли перевоплощение принесло бы облегчение – пить сразу же захочется, есть. Лучи солнца беспощадно били по шелковистой гибкой спине, а лапы порой утопали в песке. Но, наконец, страдания кошки были вознаграждены: впереди появилась еле видная отсюда красная точечка – головка огнецвета. Правда, она бросалась в глаза только после полуобглоданной туши небольшого кодо. Видимо, животное пало под своим наездником, а гиены и рухи быстро оприходовали труп. Несколько животных до сих пор крутилось рядом с кодо, хотя от него остались лишь кости, серая шкура, да совсем нетронутая голова.
Рысь упала в песок и притаилась. Возможно, будучи цвета угля, пытаться спрятаться на фоне выбеленного песка не слишком удачная идея. Но, если вы при этом друид, вашему противнику придется изрядно постараться, чтобы вас обнаружить. Скорее всего, такое может произойти, если враг наступит вам на хвост или вы первые атакуете его.
Кошка думала. С одной стороны, очень хотелось сорвать цветок, найденный после пары часов брожения по пескам. Но, с другой стороны, скорее всего гиены расценят это желание, как желание отнять у них обед. Вряд ли они будут рады… а что, если попытаться испугать гиен, сорвать цветок и быстро бежать? Пусть попробуют догнать!
Подобравшись к гиенам совсем близко, рысь неожиданно прыгнула вперед, полыхнуло, и перед хищниками возник большой медведь, черный, с боками, исчерченными белыми знаками. Медведь издал оглушительный рев, надеясь, что его внушительный вид вместе с неожиданностью появления нагонят на гиен страху. Однако, результат оказался совершенно противоположный: взвизгивая, звери всей толпой кинулись на друида. Удивлено и разочарованно взревев, медведь вновь полыхнул, и, изящно изогнувшись в прыжке-развороте, опустил упругие лапы на песок уже пятнистый кугуар, который тут же припустил в противоположную от кровожадных гиен сторону.
Все-таки хорошо быть друидом! Попробовал бы кто умчаться от пустынных гиен на своих двоих! Скорее всего, друид бы оторвался от зверей, но внезапно из песка показались две розоватые клешни, а за ними выполз и их обладатель – здоровенный скорпион. Кугуар, разочарованно мявкнув, свернул в сторону от скорпионьей засады и оказался прижатым к холмам. Склоны холмов были почти отвесные – высоко не заберешься, но какие-то растения еще цеплялись за жизнь на красном камне. На берегу моря рысь, бывало, спасалась от гигантских черепах, залезши на пальму. Но чахлые кустарнички, растущие здесь, даже гнома не выдержат – не то, что целого ночного эльфа. Но ведь путь друида не подразумевает лишь бешеные гонки в облике зверей! Кугуар полыхнул, оставив после своего исчезновения высокую эльфийку с сиреневой кожей и темно-синими волосами. Девушка на секунду прикрыла глаза, и тут же чахлое деревце, растущее из склона довольно высоко, буйно зазеленилось, вытянулось, ствол его окреп, а корни, будто когти хищника, впились в красный камень. Не медля больше ни секунды, уже знакомая черная рысь подпрыгнула вверх, уцепилась за ствол и подтянулась. Как раз вовремя, чтобы не расстаться с кисточкой на хвосте – внизу щелкнула зубами гиена.
Кошка растянулась на дереве, грустно воззрившись вниз, но почти сражу же вскочила и обиженно зарычала. Рыжешкурые пятнистые хищники уходить не спешили – терпеливо ждали. Но совсем не это так расстроило кошку. Цветок, который она так стремилась сорвать, сейчас, прямо у нее на глазах рвал какой-то наглый орк!
- Эй! – крикнула рысь. – А ну положи на место! Я первая его увидела! Гад! Ненавижу! Верни-и-и-и!!!
- Kek! – донеслись до нее слова зеленого – орочий язык ночная эльфийка не понимала, но сомневалась, что это было какое-то приличное слово.
Далее наглый похититель цветка приноровился к туше кодо, кажется, собравшись снять с нее остатки шкуры. Это было главной ошибкой. Тявкнула какая-то из гиен, остальные обернулись на звук и, увидев, что на их добычу покушается еще кто-то, мигом сорвались с места.
Ох, как быстро бежал орк! Эльфийка даже позавидовала умению зеленого в критической ситуации развивать невообразимую скорость, имея лишь две ноги и острое желание жить…

…Орк пробежал ярдов сто, пока не узрел выпирающий из склона уступ, и теперь он сидел на этом уступе, угрюмо взирая на толпящихся внизу гиен. Свою походную сумку он потерял задолго до этого – уронил или бросил, стараясь ускорить бег. Ночная эльфийка подняла сумку из лиловой упругой ткани и, открыв ее, довольно уставилась на содержимое. Был тут и огнецвет, и парочка лотосов. Похоже, орк давненько собирал растения в пустыне.
- Rega! Golar nogah! – взревел орк, увидев, что его сумка досталась ночной.
- Сам ты… kek… - огрызнулась эльфийка и, закинув сумку на плечо, направилась в сторону моря.

Автор: Хелькэ 30-09-2009, 21:08

(в одной далекой-далекой галактике жила-была авторская редакция)

Осень в паутине

Дорога походила на льняное домотканое полотно – будто кто-то неизмеримо большой взял серый неотбеленный тюк и раскатал его до самого горизонта. Один конец дороги таял в слепящей синеве июльского неба, второй терялся в золоте безбрежных полей; ветер гнал вдоль обочины изумрудные волны. В воздухе висел густой аромат разнотравья, наполненный звоном обезумевших от жары цикад – солнце выкатилось в зенит и палило нещадно.
Неспешно шагая сквозь этот звон, Антон с наслаждением впитывал горячий и яркий, почти нарисованный, полдень. И тут акварель дрогнула, поплыла, растворяясь, словно под кистью, напившейся вместо краски – воды.
Антон потряс головой и на секунду зажмурился – похоже, он не рассчитал свои силы, и кепку все же стоило надеть. Когда он открыл глаза, изумление подкатило к горлу невнятным возгласом, да так и застряло, не в силах вырваться. Никакого поля, никакой дороги, пронзающей горизонт, не было и в помине. Вместо теплого льняного полотна – узкая, давно нехоженая тропа, заросшая травой и кустарником; вместо налитых колосьев – стена медностволых сосен. Шумные кроны зеленели на неприступной высоте, пропуская редкие лучи света и создавая на рыжем ковре опавшей хвои замысловатый золотистый узор.
– Ч-черт, – застрявшие слова наконец пробили путь к выходу, и Антон ощутил на языке их кислый вкус. – Ну не бывает же так?!
Взгляд упал на часы: все тот же полдень. От надрывающихся в траве цикад до замершего в тревожном предчувствии сердца – не больше двух минут.
– Не быва… – мир снова поплыл, неведомая кисть коснулась листа еще одной каплей.
Кривые замшелые стволы, буйная поросль кустарника, бурелом и звенящая тишина, растворяющая себя в густом сумраке… Вверху, в переплетенных ветвях, пойманной рыбой билось солнце; иглы пронзали его насквозь и жадно пили обжигающий свет. Здесь же, внизу, было мрачно и зябко.
Антон судорожно сглотнул и привалился плечом к дереву. Впору было перекреститься. Впрочем, на помощь свыше рассчитывать не приходилось, а значит выбираться нужно самому.
Промозглый, враждебный лес встал на пути. Шершавыми лапами драл одежду, сучьями-пальцами метил в глаза, цеплялся за ноги узловатыми корнями. Каждый шаг давался с боем. Стрелки на часах двигались медленно, будто залитые густым липовым медом; так же тягуче, с трудом, ползли редкие облака над верхушками сосен. Пейзаж не менялся вовсе, лишь позади, за спиной продирающегося сквозь заросли человека, оставался узкий след – примятая трава да обломанные, бессильно повисшие ветви.
Вязкая усталость липла к подошвам, но Антон упрямо шел, вырывая у одичавшего леса пядь за пядью. Куда?.. Где кончается беспросветная чащоба, которой в этих краях нет, не было, попросту не могло быть?!
На мягких лапах крался по пятам вечер. Темнеющее небо смотрело надменно и холодно – что небесам до человека, запутавшегося в силках невозможности?
Идти ночью было сущим безумием, да и натруженное тело просило отдыха; унылым приютом Антону стали корни поваленного дерева и лежбище, наскоро сложенное из сосновых лап. Съежившись в зябкий комок, вздрагивая от нервного озноба, он забылся мутной давящей дремой, но даже во сне брел, брел буреломами, гнался за ускользающей тропой и рычал от отчаяния и злости, когда чья-то безжалостная кисть закрашивала дорогу густыми дебрями. Как только предрассветная роса впитала остатки тепла – и вместе с ними беспокойный сон – Антон поднялся. Чаща оскалилась и распахнула объятия.
В глазах рябило от однотонных стволов и мелькающих веток. Когда за деревьями показался просвет, Антон не поверил себе, но все-таки рванулся вперед, сжигая последние силы, не замечая свежих царапин на щеках, забывая дышать.
Лес расступился, и сбившееся дыхание оборвалось вовсе. Потерянная дорога – грубый лен – текла неторопливой рекой, свиваясь с десятками, сотнями других дорог. Грунтовые, мощеные крупным булыжником, застеленные серой гладью асфальта – они переплетались, как множество тонких нитей, путались, пестрели узлами и разрывами, стягивались в ажурную паутину. И в самом ее сердце, в перекрестии всех путей сидела тоненькая старушка, арахна с нимбом седых волос и спицами, мелькающими в высохших руках.
Антон глубоко вдохнул и сделал шаг вперед.
– День добрый, – сипло поздоровался он. – Я тут заблудился… немного.
Руки старушки дрогнули, она медленно подняла голову. Спицы встрепенулись и замерли, в глазах удивление смешалось с испугом.
– Заблудился, говорю, – повторил Антон громче и взмахнул рукой, указывая вокруг. – Места тут странные… – продолжил он и смолк на полуслове.
Паутина тонко задрожала, старушка вставляла спицы в полотно, захватывая нити, не давая им распуститься.
Вчера, в миг, когда привычная дорога растворилась прямо под ногами, просто исчезла, вырванная чьей-то властной рукой, Антон подумал, что он сошел с ума. Вчера ему казалось, что ничто уже не удивит сильнее, что ничего более странного не произойдет – просто не может произойти. Сегодня он видел, чья рука отняла его дорогу, и понимал, что мир сошел с ума вместе с ним. Маленькая, невозможно хрупкая старушка-арахна сплетала пути так, словно те были невесомы.
– Заплутал, значит, – в слабом старческом голосе мерцала растерянность. – И сюда вышел – ни к реке, ни к селению, ни к шоссе даже? Почти готово полотно, стало быть...
Морщинистые руки вспорхнули и заработали еще быстрее, протягивая дорожные нити сквозь петли – ряд к ряду, ровно, воздушно, трепетно.
– Ты иди себе, милый, иди, не мешай мне, – солнечный луч запутался в ворохе старухиной пряжи и оттенил золотом очередной завиток паутины. – Не заблудишься, не бойся. Скоро я закончу, и тогда уже никто нигде не заблудится. А пока – вот тебе ниточка.
Аккуратная, утоптанная тропа, выдернутая из-под спиц, послушно легла к ногам и заструилась сквозь чащу, маня за собой.
– Что значит – иди? – осознание невероятности происходящего погребло под собой чувство страха, оставив только упрямую ошалелую дерзость. – Кто вы? Как все это понимать?
– А ты не понимай, милый, – улыбнулась старушка, – не надо понимать. Зла тут нет, а с тобой случайность вышла, уже поправила все. Ты иди по тропиночке-то, прямиком к людям выйдешь.
– Никуда я не пойду, – взвился Антон, – знаю уже ваши дорожки, видел! В болоте окажешься, сам не заметишь! Я не знаю, как вы это делаете, но это же… это же… – он умолк, не в силах подобрать слов.
– Ну? – глаза плеснули насмешкой. – Чего замолчал, что это? Сам ничего не знаешь, а туда же, кричать, ругаться. Все вы, люди, такие: вечно спешите, нет чтобы спокойно подумать, а потом уже крушить… – арахна вдруг сделалась грустна и серьезна. – Иди, говорю, не будет никакого болота. А мне немного осталось – докончу, и все.
– Что – все? – осторожно спросил Антон.
– В порядке все будет, – светло вздохнула старушка. – Никто ни от кого не уйдет, никто никого не обидит. Счастье будет. Понял, милый? Для вас же стараюсь.
Он молчал, а арахна все вязала, вязала свое полотно, свивая дороги с налетающими порывами ветра, с теплым запахом хвои, с прядями улыбчивого неба. Мелькание серебристых спиц завораживало, притягивало взгляд, и за абстрактным переплетением серого, голубого и желтого все четче проступало…

Осенняя морось расходится кругами по мелким лужам, размывая контуры отражений. Мерзнут пальцы, сжимающие ручку зонта, мерзнет сердце, что впитывает не капли дождя – слова, льдинками осыпающиеся с губ. Смысл теряется, тает в дрожащем воздухе, остается только тон, только дышащий холодом голос. В голубых глазах – мольба и горечь, в карих – отстраненная, равнодушная усталость. Но пока длится этот взгляд, пока тянется выматывающий душу разговор, она – живет, и хрупкие поникшие плечи еще могут удержать весь этот мир, с его осенью, с его тучами, сминающими купол зонта, с его вечной немой неприкаянностью.
Слова кончаются. Падает высохший лист на ладонь; он сжимает руку в кулак – резко и больно, он стряхивает желтую труху. Это не лист. Это жизнь крошится под его пальцами.
А потом он отворачивается, и мокрая лента тротуара ластится к его ногам. И уводит – все дальше, дальше, дальше…
Мир рушится.

– Так нельзя… – чужая, подсмотренная горечь комом стояла в горле. – Нельзя так. Что же вы – за свою боль всем отомстить хотите?
– Отомстить? – обида тронула ресницы влажными искрами. – Ничего ты не понял, милый. Я хочу, чтобы так – не было. Чтобы никому не было больно, разве это – месть?
– Не бывает, чтобы никому, – он малодушно отвел взгляд, лишь бы не видеть этого недоумения, этой почти детской обиды в совсем недетских глазах. – У всех все по-разному, каждый видит мир по-своему. Нельзя всех одной ниточкой связать.
– Нельзя, говоришь? – в слабой, дрожащей мелодии голоса зазвенели нотки торжества. – Но у меня почти получилось!
– Да бред это! – Антон дернулся. – Никто не вправе решать за человека, уйти ему или остаться. Насильно мил не будешь – это же с детства на зубах навязло! Ну как, как вам еще объяснить?
Он заметался, не зная, как продолжить. Слов, обычных человеческих слов – жестких и теплых, рассудительных и раздраженных – не хватало, чтобы рассказать, убедить, заставить прозреть.
Полотно продолжало расти. Антон зажмурился и резко, словно отсекая себя от сомнений, шагнул в переплетение дорог.
Медленно, с трудом прорывая невесомую ткань, он шел к центру, еще не зная, что сделает, когда дойдет. Она ждала – настороженная, натянутая, как одна из своих нитей.
Шаг. И еще один. И еще – пока широкие, исцарапанные мужские ладони не накрыли тонких старушечьих рук. Спицы дрогнули, упустив несколько петель.
– Смотри… – позвал он, не размыкая губ.

Осень не кончится никогда. Так и будет висеть промозглым туманом – хоть январь за окном, хоть апрель. Осень никогда не кончится – мерзнут пальцы, мерзнет сердце, пойманное в тугие дождливые сети.
В голубых глазах – тоска и обреченность, в карих – обреченность и тоска. И слов давно не осталось; вместо слов – ранящие осколки кривого зеркала да мутная пелена фальши.
Он бы ушел, но давит на горло незримая цепь, рывком возвращает обратно, в вечную осень, тоску, обреченность.
Она бы отпустила его – с богом, к черту, на все четыре стороны! – но нет такой дороги, которая станет спасением для них обоих.
Для мух в паутине не существует дорог.

Он выпустил сухие ладони. Арахна беззвучно плакала, соленые капли текли по щекам и падали на провисшую пряжу, размывая нити-тропы.
– Вот такое оно будет, счастье, – бесцветно выдохнул Антон, сжимая ноющие виски. – Никто никуда не уйдет. Никто никого не обидит.
Звякнули спицы, падая в пыль, – это разжались побелевшие пальцы. Разжались и заскользили по полотну, распуская его – торопливо, сбивчиво, нервно.
Дорога льняной полосой расстелилась до самого горизонта.
Антон уходил, не оглядываясь, но чувствовал – затылком, лопатками, натянутой внутри струной – как смотрит вслед освобожденная арахна. Маленькая старушка с нимбом седых волос и удивительно яркими голубыми глазами. Усталая женщина, для которой наконец-то закончилась осень.

Автор: Рапсодия 30-09-2009, 21:13

(мы говорим "авторская", подразумеваем "редакция")

Её мальчишки

Первым ушёл Борька. Ушёл тихо, даже как следует, толком, не попрощавшись. Кинул в окно камешком, махнул рукой, увидев её ещё сонный силуэт, и скрылся за углом арочного проёма. Такой он и был всегда. Скромный. Улыбчивый. Вот, как сейчас, помнится. Стоит. Кепка на затылке. Левой чешкой подкидывает вверх кирзовый мячик. Руки в карманах. Словно, так и хочет сказать, - «Ну что, Танюх, постоишь сегодня в воротах или как?», - и не решается. Только правый глаз смешно щурит, вроде как бы подмигивая.
Вторым был Глебка. Он всегда был вторым. Первый – Борька. За ним – Глебка. И никак иначе. Как же Глебке отстать от брата? От близнеца. Приходилось тянуться. Во всём. От учёбы до лазания по пожарной лестнице на крышу. Впрочем, увидев их, никто бы и не сказал, что они близнецы. Не были похожими братья. Вот ни на столько не были. Молчаливый крепыш Борька и суетливый высокий Глебка. Даже мать их, тётя Маруся из второй парадной, всплёскивала не раз руками, приговаривая, - «Ну, почему ж вы такие разные, охламоны!» Борька только улыбался. Так, как умел он один. Глебка же нагибался к матери и тихим голосом говорил, - «Зато не спутаешь». Глебка и ушёл иначе. Вызвал её свистком, как какую-то собачонку, а, когда она в одном синем плащике поверх сорочки выскочила во двор, подошёл тихо и сказал, - «Всё, Танюх, ухожу». Потом помолчал, глядя так пронизывающе из-под вьющегося чуба, и добавил, словно нехотя, - «Вот, возьми. На память». И протянул мяч. Тот самый. Кирзовый. «От нас с Бориской».
- Да что ты, Глебка, - даже как-то задорно в тот раз поглядела она на него снизу вверх, - Ещё увидимся!
- Увидимся – отдашь назад. Поняла?
- Угу, - И припала к его груди, - Ты смотри, долго там не задерживайся! Мы ждём!
- Как только, так сразу, Ну, суши болото, Танюх, - улыбнулся Глебка, - А то - как там в стишатах, а? «Наша Таня…». Кстати, за потерю мяча взыщется!
- Иди уж…
Она до сих пор хранит этот мяч. От Глебки. А от Борьки у неё лишь фотография. Тот сам подарил. Скрывая от брата. Ещё до всего этого. Сказал, - «На комод не ставь, а так - сунь куда-нибудь». Она ещё фыркнула тогда. Скажет тоже – «на комод»! Он что ей, муж или жених? Сунула в общую коробку и даже, кажется, забыла. На время. Пока Борька был тут. А потом вот вспомнила и…
Потом ушёл Севка. Поправил очки на конопатом носу, взял её нежно за плечи. Так, как невесту, наверное, перед первым поцелуем. Трепетно, чуть смущаясь.
- Сегодня. Ты не провожай, Танюх. Не стоит. Я не надолго…
В полосатой майке, в отцовских сапогах Севка выглядел таким, нет, не жалким, просто… не для него всё это было. Ой, как не для него.
- Как же так, Севка? У тебя же зрение! – она тогда широко раскрыла глаза и даже попыталась постучать в его грудь кулачками, - Ты-то куда?
- Всё туда, Танюх. Сама знаешь – надо. А зрение? Что зрение? Я же умный. Зря для меня, что ли, Борька таблицу перерисовал? Ладно, не куксись. Вот, возьми лучше. От меня.
Севка и на самом деле был умным. Мало того, никто не сомневался, что место в их Технологическом ему обеспечено. Мог бы и в Бауманку, да сам не хотел. «Зачем?» - говорил, - «Куда ж я свой город брошу? Он же засохнет без меня». Все смеялись, но, где-то в глубине души верили. И правда. Засохнет. Куда же город без Севки? Куда он без Борьки, без Глебки, без остальных ребят? Конечно, город будет стоять, никуда он не денется, но это будет совсем уже не тот город. Этот город будет другим. Совсем другим.
Севка протянул ей тогда книжку. Вытащил, сняв вещмешок с тощих плеч, и протянул. Нет, вы представляете? Он тогда сунул ей не что другое, как зачитанный том технической энциклопедии. Номер пятнадцать. С закладками, со своими пометками на полях и вкладками, на которых были любимые Севкины паровозы. Каким образом к нему попала такая редкость, оставалось только догадываться.
- Ты присмотри за книжкой. А то ведь зарисуют. Те ещё чертёжницы…
Это он так о своих сестрицах. Капка и Варька в то время ещё и в школу не ходили, так что глаз за ними тогда нужен был, да глаз. А Севка справлялся. Раздаст им, бывало, по листку бумаги, выдаст по карандашу и линейке и… «Проектное бюро имени Всеволода Вылегжанинова» начинало работу.
Она кивала. Вот так. Сперва Борька и Глебка. Теперь он. Почему же оно так? Неужто нельзя всё это остановить? Где, где та сила, что вернёт ребят в их двор? Да, согласна она снова стоять «на воротах» в команде братьев и отбивать аккуратные Севкины обходы с фланга и молниеносные прорывы Лёхи по прозванию Гага, только бы не…
Лёха ушёл следом. Через день. Она точно запомнила. Как раз моросил дождь и город напоминал одну большую лужу с прожилками ручейков-каналов. Лёху она встретила во дворе, когда возвращалась из ларька, куда её отправили, невзирая на погоду, так как без хлеба садиться за обед бабушка отказывалась напрочь, а спорить с бабушкой с её больным сердцем в те годы она не решалась. Лёха сидел на корточках под пожарной лестницей и курил, нервно сплёвывая в лужу и прикрывая огонёк папироски от капель, то и дело проносящихся мимо.
- А тут тебя жду, - Лёха привстал, издали увидев её, и заулыбался, обнажая ровные белые зубы.
- Ты чего, Гага? Погода-то, глянь, какая. Зашёл бы в парадную что ли?
- Да ничё. Так даже легче. А то подумают, что я ещё пообжиматься с тобой вот решил. Напоследок. Я же ухожу, Танюх. Завтра с утра от Петроградской. Да ты не горюй только, лады? Вон Илюха ещё тут с тобой из наших остаётся. Он не уйдёт. У него бронь на Кировском. Сам мне говорил.
И Гага заржал, как будто этот его смех мог чему-то тогда помочь. Словно этот смех мог сокрушить врагов, остановить или переписать историю.
- Ты когда серьёзным будешь, Алексей? – сдвинув брови, спросила в тот момент она.
- Не дождёшься!
Он всегда был таким, Лёха Евстафиев по кличке Гага. Это в своё время на уроке истории, ещё в шестом классе, кто-то из девчонок рассказывал, что, жил де такой исторический персонаж. И было у него прозвище «Гага», что значит «Хохотун».
- А у нас свой гага есть, - сказал тогда Борька, - Вон на четвёртой парте.
- Кто? Я? – сразу взвился растрёпанный Лёха и громко засмеялся, вскидывая курносый нос.
- Гага и есть, - согласилась и седенькая Клавдия Густавовна. Вот так и прилепилось. «Гага» и «Гага».
И вот теперь Гага уходил. Уходил вслед за Борькой и Глебкой, вслед за Севкой. Уходил, не обещая вернуться, но, обещая, что ей, Танюхе, будет житься спокойно и светло. Ей и ещё сотням и тысячам других девчонок.
- Да не грусти, Танюх. Всё срастётся, - Лёха в последний раз затянулся и зашвырнул окурок куда-то в сторону парадной, - Вот, на, чуть не забыл. Научишься ещё. Ты способная.
Гага протянул ей «Лейку». Были тогда такие немецкие фотоаппараты. И совсем даже не для любителей. Именитые корреспонденты не брезговали в те годы такой техникой, считая, что главное в снимках жизнь, а не процент бракованных точек. Что же касается Гаги, копившего на «Лейку», кажется, даже не один год, то для него фотоаппарат был всем. Лёхой, кстати, был сделан и тот самый снимок, что Борька ей подарил. Лёха вообще всерьёз увлёкся тогда фотографией. В ванной комнате у него были и химикаты всякие и чудо техники: увеличитель. Он и её даже зазывал, фотографии вместе делать. Но она не согласилась. Ишь, хитрый Гага какой. В полутёмной воняющей химикатами комнатке, только при красном фонаре с ним одним смотреть, как лица на фотобумаге проступают? Нет. Она найдёт занятие и поинтереснее. Да и что люди подумают, в конце концов?
Впрочем, фотографировать она так и не научилась. «Лейка» та до сих пор на полке. Вон там, рядом с Борькиной фотографией, Севкиной книжкой, спущенным кирзовым мячом и…
Всё это она брала с собой и в эвакуацию, когда её отправили от школы для сопровождения малышей. Провожали тогда её мать и Илюха. Мать рыдала навзрыд и не могла из себя выдавить ничего путного. Только махала рукой, прощаясь, кутаясь в желтоватый платок в крупную жёлтую клетку. Илюха тоже многословным не был..
- На! – протянул он ей что-то.
- Угу, - сказала тогда она и второпях сунула свёрток в карман пальтецо. Вокруг же люди, суета, машины бибикают. Не до разглядывания. Только потом она развернула завёрнутый в сургучовую бумагу подарок и поняла, что это. Уже в дороге. Оказывается, Илюха протянул ей тогда шоколадку. Большую и сладкую. И она ела её и плакала. Плакала оттого, что кроме этой шоколадки от Илюхи у неё так ничего и не осталось.
Илюха Овербах. Большой и какой-то нескладный. Тогда, поздней осенью он отдал ей то, что было у него самое ценное. Еду. Голод уже запускал ледяные когти по улицам города. Обёртку от той большой плитки, кстати, она хранит до сих пор. В Севкиной книжке. Так, наверное, правильно. Она уехала ведь, покинув его и город. А он остался. Правильно сказал Гага: Лёха не ушёл. Он не мог уйти. Его просто не стало. В сорок третьем. Уже после прорыва. Говорили – не выдержало сердце. А у кого оно выдержало? Разве что у неё. А вот у Илюхи не выдержало. А он был среди них самым спокойным. Сколько драк прекращал ещё в зародыше, не давая вспыхнуть. И горячность Гаги и амбиции Борьки и Глебкины ехидные подначки. Всё это с лёгкостью разбивалось об Илюхину невозмутимость, его добрую всепрощающую улыбку.
- Ша, – говорил, слегка картавя, он, - Может, сперва разберёмся без крику, а? – и клал широкие ручищи на плечи забияк.
А потом не стало Борьки. В том же сорок третьем. Летом. Под Курском. Сгорел факелом в своём танке. Вспыхнул и всё. Ушёл в века. Глебка только за ним не успел. Под Данцигом погиб. Уже после победы. Вылавливали каких-то малолетних недобитков по подвалам. Так Глебка, он к ним с белым флагом пошёл, как товарищи его рассказали. Говорил, - «Мальчишки же ещё. С ними бы в футбол сгонять. Жаль - мяча нет». Вот и сгонял. Тётя Маруся тогда в два дня поседела. Ведь казалось – всё. Больше волноваться не надо. Конец. А оно вон как. Ни Бориса Луценко, ни Глеба Луценко. Ни их отца.
А Севка пропал. Сколько потом она не искала – так и не нашла следов. В последний раз была от него записка с Пулковских высот, где он в составе сапёрного батальона отбивал атаки врагов. А потом всё. Тишина. Севка всегда был тихим. Да и не осталось потом у него никого. Ни матери, ни сестрёнок. В квартиру другие люди въехали.
А вот Гага к ней приезжал. В эвакуацию. Лихой такой. С медалями. Нашёл он её тогда в Гагинском районе. Так хохотал, как узнал, где она. «Я так и думал, - говорил, - Танюха, что ты меня не забудешь. Ведь, не скрывай, специально сюда попросилась, а?»
- Ты когда серьёзным будешь, Алексей? – прямо как тогда летом спросила она его.
- А я уже серьёзный, - Гага показательно сдвинул брови, - Серьёзней не бывает. Ты, Танюх, только дождись меня, слышишь. Я сам тебя буду фотографировать учить.
Не научил. Не стало Гаги. Буквально через месяц. Попал под наши же снаряды, когда вызывал огонь на себя. Не мог Лёха Евстафиев без лихачества. Даже погиб, как лихач.
Погиб. Ушёл. Как Севка и Борька, как беспокойный Глебка и неторопливый Илюха, последний, кого она видела из грузовичка, отправляясь в эвакуацию. Всех мальчишек прибрала война. Похитила. А она вот живёт. Живёт и город. Но это уже не тот город. Другие мальчишки гоняют в футбол. Другие девчонки со смешными косичками смотрят на них и фыркают, когда те, пробегая мимо, стараются задеть тех, словно бы невзначай. Да и разве может город быть таким же без её мальчишек? Без Борьки и Глебки, без смешливого Гаги и спокойного Ильи, без умницы Севки, на могиле которого в лучшем случае выбито позолоченными буквами короткое слово «Неизвестный»?

Автор: Рапсодия 1-10-2009, 23:10

(продолжение банкета. авторские редакции не закончились!)

Подменыш

Как обычно я опаздывал: никогда не хватало здравомыслия людей, которые умудряются выходить заранее. Наверное, где-то в глубине души я считал это скучным... Но сейчас было не до веселья: на бегу закидывая ремень сумки на плечо, я остервенело махал рукой водителю отъезжающего автобуса и безнадежно опаздывал на собеседование, на которое возлагал некоторые надежды. Перебегая дорогу, я успел подумать, что удачное стечение обстоятельств вроде водителя-лихача или опаздывающей на пару минут электрички было бы весьма кстати. Но случилась череда других событий: визг тормозов, глухой удар, секунда полета и панорама хмурого осеннего неба в конце. Поглощенный мечтами о светлом будущем я нарушил святой завет любой матери: смотреть по сторонам. Что ж, кто-то подслушал мои мысли - спешить было уже некуда...
Говорят, за мгновения перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Чушь собачья. Меня хватило только на "Мать твою...". Впрочем, я не успел до конца осознать факт своей кончины и фраза продолжилась кое-чем покрепче, когда я перевел взгляд с белого лица водителя "Форда" на свое распростертое на асфальте тело, которое встало и отряхнулось. Встало и отряхнулось. Далее оно деловито посмотрело на часы и спокойно отправилось на остановку. Неудачливый водила не придумал ничего лучше, кроме как, дав по газам, смыться, а несколько особо сердобольных граждан принялись рассуждать о вызове скорой, милиции, а затем сетовать на мою неосторожность, обилие машин на дорогах, ужасные, лихие времена... Ну вы поняли - только слова.
Спустя некоторое время, когда я снова обрел способность говорить, я нашел в себе силы подойти к своему бывшему вместилищу и произнести:
- Э-э-э... Если я здесь, разве тебе не полагается неподвижно лежать в луже крови ?
- Видишь ли, парень. Кое-кто решил, что грех пропадать ему просто так. - Ответили мне уверенно и нагло, как никогда бы не сказал я сам. - Поэтому тело больше не твое. Наверняка ты слышал фразу, что некоторые из умерших достойны жизни? Ну вот, считай, что я выиграл конкурс.
- Что за хрень? Лотерея для праведников? Никогда бы не подумал...
- Конечно, никому ведь не приходило в голову писать письма с того света.
- Ладно, допустим. Тогда где ангелы, музыка, свет с небес и все такое? Мне ведь полагается, да ? За двадцать лет я вроде не успел никого убить, ограбить или изнасиловать. Разве что врал часто... Но ведь вранье самому себе не считается, правда ?
- Ну живые всегда склонны преувеличивать все, что касается смерти... Значит, твоя судьба не в этом. Только умоляю, не надо вопросов об этом - я не знаю.
- Блин, но почему я? Мне же еще рано уми... - Первый шок сменился депрессией.
- А почему я? Я тоже не в курсе. Извини, парень, не я придумал правила игры. Мне просто дали второй шанс и самое последнее, чего хочется в этот момент, это рассуждать о причинах. Смерть заставляет по новому взглянуть на некоторые вещи... - Бывшее моим лицо приняло задумчивый вид. - Считай это бесплатным советом.
- Меня бесит, как спокойно ты все это говоришь. - Подоспела агрессия. - В задницу твои шансы, вали к черту из моего тела !..
Я схватил себя за грудки (как странно... - подумал я), намереваясь вытрясти из него эту наглую сволочь. Попытался схватить... Руки растворились и прошли насквозь.
- Не выйдет. Все равно, что драться со своим отражением - толку никакого, кроме разбитого зеркала. А теперь извини, столько дел... Пора устраивать мою жизнь. - Сказали с наглой улыбкой на моих губах. - Кстати, для тебя ведь это тоже шанс... - Добавил он и двери подъехавшего автобуса закрылись за ним.
Он уехал и хлопок закрывающихся дверей перерезал последнюю нить, оплетающую меня и мою прошлую жизнь. Я по привычке вытянул сигарету из пачки и попросил закурить у прохожего респектабельного вида, в плаще и с дипломатом, но мужчина недоуменно моргнул и обошел меня, будто стену из воздуха. Я повторил просьбу, настойчиво и внятно, и бедняга, чиркнув зажигалкой, поспешил убраться. Зажигалка осталась у меня. Стоя с дымящейся сигаретой в руке, обтекаемый толпой, я примирялся с маской отчуждения застывшей на лице - теперь я невидим для них. Пока сам того хотел...

Все та же осень. Прошел месяц или год. Выпав из течения времени, я потерял необходимость следить за ним. Я был волшебным духом. Невидимым, как ветер, тихим, как мышь. Похищать детей или воровать зерно - старомодно! - я подглядывал за чужими жизнями, прятал ключи от машин, подкладывал прыщавым неудачникам любовные записки, писал непристойности спящим на лбу, беззвучно хихикая утром в углу ванной. Мысленно я все реже возвращался к тому, что смотрит моими глазами, носит мою одежду, знает мои детские мечты... Вскоре я перестал вспоминать об этом.
Тогда позади оставалось не так уж и много: немытая посуда, пушистые институтские хвосты, полка с книгами, пара приятелей, разочарованные родительские взгляды... Теперь они, должно быть, уверены, что я взялся за ум.
Налегке путешествовать всегда приятнее и, расшвыривая ногой сухие листья, я иду по парковой тропинке, тихо напеваю о на переменах впереди. Если жизнь была сном, моим пробуждением будет смерть.

Автор: Рапсодия 2-10-2009, 20:50

(...авторская, авторская)

ВНЕ КОНКУРСА

Злодеяние и правосудие

Основательно взболтав своих пассажиров на бесчисленных ухабах, УАЗик все-таки преодолел остаток пути до шаманского дома и затормозил у калитки.
Жил здешний шаман неплохо, пусть и не шикарно: немного кособокий, но добротный домишко со спутниковой антенной, собственный огородик с теплицей, старенький вездеход-амфибия с намалеванной на борту лямбдой – говорят, еще на ходу, хотя уже лет пять как ржавеет у шамана на участке, загаженный чайками. Вот и хозяин, легок на помине, вышел на крыльцо в засаленном махровом халате, улыбается гостям.
- А, начальник! Здравствуй-здравствуй, какими судьбами?
Вывалившийся из УАЗика участковый с удовольствием потянулся, позволяя свежему воздуху наполнить легкие и прогнать накатившую было дурноту. Следом вышел молодой парнишка в милицейской форме. Лицо его было хозяину не знакомо, а вот выражение этого лица позабавило порядком – важности на целое министерство.
- Помощь твоя нужна, товарищ шаман.
- Ну да, а я уж думал, соскучился, - добродушно хохотнул товарищ. – Давайте-ка в дом, чайку хлопнем, побеседуем…
Внутри было неожиданно уютно, пахло травами и тысяча девятьсот шестидесятым годом. За тесной прихожей, заваленной, заставленной и завешанной хламом, обнаружилась довольно просторная гостиная с накрытым клетчатой скатертью столом. Напротив стола, взгроможденный на пару сундуков, что-то монотонно бубнил Рубин Ц-208. Шаман пощелкал тумблером ВКЛ/ВЫКЛ, не дождался результата и, пошептав что-то себе в ладони, хлопнул телевизор по фанерным бокам. Изображение пропало, звук задержался лишь на долю мгновения.
- Садись, начальник, - на стол последовательно опустились вазочка конфет «Мишка на севере», три граненых стакана в массивных подстаканниках, сахарница, пачка чайных пакетиков, чайник, уполовиненная бутыль «Журавлей» в компании двух стопок и мясистые ладони шамана.
- Я за рулем, - предупредил участковый.
- Тебе и не предлагаю.
Помолчали, позвенели подстаканниками. Молодой помощник воровато стянул из вазочки конфету, стрельнул глазами в сторону жилой комнаты – там возле хозяйской кровати мерно жужжал новенький компьютер, на мониторе угадывалась знакомая страничка Вконтакте.
- Я вот чего никак не пойму, - проговорил участковый, прихлебывая чай. – Вот ты вроде крещеный, а шаман…
- Ну вот ты, начальник, вроде тоже крещеный, а мент.
Еще помолчали. Рубин Ц-208 попытался было подать признаки жизни, но под взглядом шамана поспешно зачах.
- В общем, тут такое дело… - начал участковый. – Оленя украли. Надо бы найти.
- Шаман скотину лечи, шаман трактор чини, шаман погоду делай, теперь еще краденое ищи! – фыркнул хозяин. – Конечно, у шамана же три руки!
- Да нам бы даже не самого оленя, нам бы преступника найти.
- И обезвредить, - добавил помощник.
Хозяин смерил его снисходительным взглядом и потянулся за «Журавлями». Бутылка с готовностью прыгнула в руку и самостоятельно избавилась от крышки.
- Сынок, тебе кто нужен, шаман или Рэмбо?
- Шаман, - поспешно заверил молодой. – Я просто подумал, может, можно его… это… как-нибудь там… молнией отсобачить?..
- Тут тебе не ворлд оф варкрафт! – гаркнул хозяин, с размаху опустив кулак на стол. В сахарнице недовольно заворочались кусочки рафинада. – Тут, кудрить-раскудрить, Мурманская область!
- Ладно, ладно, не кипятись, дурость парень сказанул, - вскинул ладони в успокаивающем жесте участковый. – Так чего, поможешь? Есть хотя бы мыслишки, кто мог оленя свести?
- Может, цыгане? – робко предположил помощник.
- А может, инопланетяне? – передразнил шаман. – Ты вспомни, начальник, как будто это в первый раз у тебя на участке такое.
- То-то и оно! – участковый воздел палец к потолку. – Сначала в Нильме, потом у нас… Я думаю, это все Похититель Оленей.
- Да ну! Неужели оленей похищает Похититель Оленей?! – всплеснул руками шаман и лихо приложился к огненной воде.
- Ну тебя, - обиделся начальник. – Я серьезно говорю. У меня тут, знаешь ли, не бандитский Петербург, места тихие, всего и было, что три года назад егерь по пьяни пальбу устроил, да еще олени эти… Ну и Даниловна, конечно.
- Ого, она живая еще? – оживился хозяин. – И чего на сей раз случилось?
- Да шут ее разберет, не то кот у ней дрозда спер, не то дрозд кота… Совсем из ума выжила, ведьма.
- А воробей у ней корову не унес? А потом свободной лапой оленя подхватил и был таков, птица Рух, кудрить ее так…
- Да я давно привык ее не слушать. Но олень – это тебе не кот блохастый, он денег стоит. Знаешь, у кого украли-то?
- Ну? – шаман пошептал что-то на кусочек рафинада и бросил его в стакан.
- У финна, - многозначительно произнес участковый.
- Храбрые ребята, - присвистнул хозяин. – Валыч, он хоть и финн, вроде как, а по характеру – что твой горец! А уж за оленей своих глотку порвет, это точно.
- Так поможешь? За мной не заржавеет.
Шаман пожевал губами и, наконец, сдался.
- А, ладно. Допивайте, и поедем к Валычу, посмотрим, что к чему.

Еще прежде, чем примостившийся на берегу широкой губы домик показался из-за поворота дороги, в окна УАЗика ворвалась потоками грязная финская брань. Никто из пассажиров и слова не понимал, но общий смысл каким-то непостижимым образом улавливался.
Сам финн, смешной сухощавый старичок с роскошными усами, носился по лодочному причалу, потрясая ружьем. Сердобольная продавщица тетя Таня, причитая, пыталась его увещевать, но без видимого успеха.
- Володя! – завопил старик, едва участковый вышел из машины. – Ты вернулся, Володя! Ты представляешь, да? Он его на лодку погрузил! На лодку, Володя! Моего Патрика, лапушку моего, любимого, Володя, любимого! Он же у меня в кино снимался, ты понимаешь, Володя? В кино снимался! Оленя играл!
- Так он и есть олень, - нерешительно заметил помощник участкового.
- Я его убью, Володя, понимаешь, убью! Я весь залив минами перегорожу, Володя! У меня капитан третьего ранга знакомый, Володя! Мы этого гада пустим на дно! Мы его…
- Отставить самоуправство! Ты, Вал Валыч, не горячись, ты лучше покажи, откуда оленя увели.
- Как откуда увели, Володя?! Как откуда?! У меня увели, Володя, прямо из загона увели! Вон там он стоял, мой Патрик, вон там моя кровиночка стоял!..

Несколько минут собравшиеся в почтительном молчании наблюдали за шаманской пляской вокруг оленьего загона. Оставшиеся олени боязливо прислонялись к ограждению, косились на старого знакомца, которого прежде безбоязненно подпускали к себе для осмотра и лечения. Правда, прежде он и не танцевал. Наконец шаман остановился, втянул носом воздух и торжествующе возгласил:
- Ага! Запах детства!
- Чего? – осторожно переспросил Вал Валыч.
- Папиросы «Арктика», говорю, - пояснил шаман, нашарив в зарослях голубики окурок и предъявив его публике.
- Володя, да что ж это, Володя?! – у несчастного финна аж усы задергались. – У меня оленя свели, самого лучшего, Володя, а он бычки собирает!
- Этот окурок приведет нас к похитителю, - укоризненно пояснил шаман. – Смотрите!
«Арктика» взмыла в воздух с его ладони, зависла на уровне лица, повертелась и устремилась к морю.
- Валыч! Лодку тащи! – тюленем взревел участковый.
Вчетвером под тревожное квохтание тети Тани отвязали от изгороди новенькую моторку, столкнули по ржавым рельсам в воду. Окурок нетерпеливо вился вокруг, Вал Валыч приговаривал: «Давай, родненькая! Не подведи!» и похлопывал лодку по крутому борту…
- Еще бутылку шампанского об нее разбей! – не выдержал участковый. – Заводи давай! Будем брать гада!
Родненькая не подвела и, едва поспевая за окурком, бросилась в погоню по горячим следам. Валыч, грозно потрясая ружьем, стоял у руля, Володя, чувствуя себя неуловимым мстителем, выудил из кобуры Макаров, шаман то и дело зачерпывал горстью морской воды, что-то нашептывал и развеивал ее по ветру. Помощник участкового молчал, осознавая важность момента. Предстояла схватка с преступником.

А преступник сидел на замшелом валуне, испещренном узорами лишайников, и то и дело шикарно прикуривал, чтобы хоть ненадолго разогнать озверевший гнус. Олень Патрик беспокойно пофыркивал, то и дело терся о камень рогами, норовил лизнуть руку своего похитителя или украдкой заглянуть ему в глаза. Глаза у Патрика были большие и печальные.
«Тоска, - лениво подумал похититель, стараясь выбросить из головы проникновенный взгляд жертвы. – Так ведь можно до старости оленей воровать. Пора завязывать, найти себе нормальную работу… Уже и налоговая мной заинтересовалась, и родители, похоже, начинают догадываться, что я не таксист. Наверное, им кто-то рассказал, что тут дорог нет… Эх, вот бы мне, что ли, волшебную дудку, дунул бы в нее – и олени со всей округи сами бы за мной пошли. А там куплю себе домик у моря… Средиземного… Завяжу с этой проклятой работой. Вообще с работой завяжу. А родителям скажу, что подвез миллионера, и он меня щедро вознаградил. Заживу по-людски… Еще и сказки обо мне слагать будут. Похититель Оленей – звучит, а?»
Патрик предпринял новую попытку воззвать к совести Похитителя Оленей, но получил тычок болотным сапогом в нос и разобиделся окончательно.
«Наверное, я злодей», - отметил про себя парень. Мысль ему понравилась, он даже собирался ее записать, но не успел – на горизонте показался новенький внедорожник. Автомобили здесь показывались на горизонте не каждый день, а хорошие и подавно, так что сомнений быть не могло – приближался клиент.
- Куда ж они тебя грузить собираются? – вслух спросил похититель у похищенного, но тот лишь презрительно дернул ухом и принялся демонстративно щипать чернику.
- Точност – вэжливост королей, - вместо приветствия объявил клиент, едва бритоголовый охранник расторопно помог ему выбраться из машины.
Похититель по-королевски вежливо промолчал – это была не похвала в его адрес, а констатация собственной пунктуальности. Клиент, постоянный и единственный, был директором консервного завода где-то в Кандалакше, и одним этим внушал ужас всему живому. Зачем ему в таких количествах требовались олени, исполнителя не интересовало – у богатых свои причуды. Вот он, когда разбогатеет, тоже парочку заведет… Причуд, не оленей.
- Хароший, да, - одобрил директор, придирчиво оглядев Патрика со всех сторон.
- Он еще в кино умеет сниматься. Дрессированный. Надо бы накинуть немного, а, Васо Петрович?
- Евген, дарагой, - мигом помрачнел клиент. – Я тэбэ дэньги за олэнь плачу, а нэ за Гоша Куценко. Я думал, мы дагаварылись.
Двое рослых охранников, что маячили у него за спиной, всем своим видом продемонстрировали, что они тоже так думали.
«А хорошо бы было сейчас выхватить пару пистолетов, со словами «Ни хрена я не согласен!» разрядить их в эти тупые бритые головы, вскочить на оленя верхом и умчаться на закат… Хотя к черту оленя, пристрелить всех троих и забрать их машину. Или…»
- Евген, ты нэ слышишь, да?!
Вместо ответа парень вдруг выхватил два воображаемых пистолета откуда-то из области талии и наставил их на охранников. Те отшатнулись, потянулись за настоящим оружием, но директор раздраженным жестом остановил их.
- Нэ обращайте внымания, Евген всэгда такой.
- Ну и кто теперь бо… Ой, в смысле, конечно, Васо Петрович, уговор есть уговор.
Клиент удовлетворенно кивнул и уже полез в карман за деньгами, когда вдруг заметил что-то странное. Что-то странное, разогнав облака гнуса, зависло над похитителем, нетерпеливо подрагивая, словно охотничья собака, принявшая стойку. И это что-то очень напоминало окурок от папиросы «Арктика».
- Всем оставаться на своих местах! – торжествующе рявкнул участковый, выламываясь из зарослей, и для солидности пальнул в воздух.
Неизвестно, в каком именно кино снимался Патрик, но звук выстрела он явно расценил как команду «Мотор!» и вдохновенно понесся прочь, картинно подпрыгивая.
- Патрик! – участники сцены еще не успели оправиться от шока, когда к ним присоединился новый персонаж, вооруженный и исполненный решимости. - Володя, он убегает, Володя!
Директорские охранники не могли, наверное, похвастать сообразительностью, но на уровне инстинкта что-то подсказывало им, что усатый старик с ружьем, несущийся на вас и орущий благим матом на непонятном языке – это опасно. Оба как по команде выхватили пистолеты, и быть бы кровопролитию, но оружие сперва отказалось повиноваться, а потом и вовсе бессовестно переметнулось – в буквальном смысле - к новому действующему лицу подозрительно шаманской наружности. Охранники, истово крестясь, попятились, прячась за широкой директорской спиной. Обладатель широкой спины молча открывал и закрывал рот, то провожая взглядом оленя и усача с ружьем, то опасливо косясь на Евгена, который упоенно перекатывался по траве, паля во всех без разбору из виртуального оружия.
- Это еще что, - фыркнуло подозрительное лицо, брезгливо отшвырнув трофеи. – Показать настоящее шаманство?
- Не-не-не, - поспешно замотали головами охранники и, переглянувшись, запрыгнули в машину.
- Э, куда?! – возмутился директор, но внедорожник уже сорвался с места и, никем не преследуемый, запрыгал по ухабам в сторону горизонта.

- Началник, я тэбэ говорю, этого дурака забирай совсэм, по нэму болныца плачэт, а я чэстный чэловэк, я нэ знал, чьто олэнь крадэный. Как раз хотэл у нэго докумэнты на олэнь спросыть!
- Разберемся, - дежурно заверил участковый. Он порядком устал и теперь наслаждался заслуженным отдыхом, расположившись на корме финской моторки. Пришлось решить задачку в духе «волк, коза и капуста» - Патрик в лодку не помещался, и его решено было везти назад в плоскодонке похитителя, взяв ее на буксир. Одного его там оставить Валыч не позволил, сам к нему не сел – не доверял посторонним управление «родненькой». Посадить туда злодейского Евгена или господина директора было бы безрассудно, сесть самому – еще безрассуднее, ибо нужно было следить, чтобы горячий финский парень не прибег к суду Линча. Шаман отказался по религиозным соображениям. Вариантов оставалось немного.
Впрочем, вариант в обиде не остался. Напротив, он принял возложенную на него миссию с достоинством и теперь сидел на носу плоскодонки и задумчиво вглядывался в горизонт, наслаждаясь важностью момента. Как-никак, правосудие восторжествовало.

Автор: Рапсодия 2-10-2009, 20:52

(интересно, Рапса наберет 400 сообще авторская, авторская редакция!)


Несколько неосторожных слов, сказанных между второй и двенадцатой минутой антракта

Когда колыхание занавеса наконец успокоилось, и мы все смирились с мыслью, что магия "Акрополя" милосердно отпустила нас в буфет за кофе и пирожными (и тут же поняли, что никто из нас никуда не уйдет из этого зала даже после окончания представления), мой сосед обратился ко мне.
Я думал, он захочет поделиться впечатлениями – все-таки ритуальный театр мало кого оставляет равнодушным в первый раз. Но неожиданно речь пошла совсем о другом.
– Скажите мне, чего вы хотите больше всего? – поинтересовался он.
– Прямо сейчас? – я поднял бровь. Отчаянно не хотелось признаваться, что захвачен врасплох, так что я отшутился. – Чашку кофе... и пожизненный билет на спектакли Гротовского.
Вам нравится? – внимательные глаза, казалось, не допускали даже намека на иронию.
Я пожал плечами.
– Да. Но это неправильное слово – разве можно сказать "нравится" о реакции толпы, загипнотизированной пророчествами экстатического жреца, фанатика? Толпа чувствует, как чья-то воля вовсю хозяйничает у них в головах, толпе неспокойно, но она настолько заворожена происходящим, что не смеет и раскрыть рта. Разве вы сами не чувствуете...
– Постоянно, – перебил он меня, властно простирая вперед ладонь. – Но мне будет жаль, если вы потеряете это ощущение: лучше пусть будет кофе. Расскажите мне о нем. Подробно, не упуская ничего.
С каждым словом этого разговора я понимал все меньше и меньше, но моя тревожность слишком была успокоена еще мечущимися по залу отзвуками спектакля, и я послушно заговорил о кофе. Завораживающие переливы черного и темно-коричневого, терпкий запах, заставляющий ноздри трепетать в предвкушении, горечь медленного истечения глотка по гортани, аромат сахара... Я и сам не заметил, как увлекся и скоро поймал себя на том, что говорю уже о специях, корице и мускатном орехе, кардамоне, об обязательной ритуальной щепотке соли, священном моменте снятия с огня перед точкой кипения, и – наконец-то, нетерпеливо вдыхая пар, пригубив и обязательно обжигаясь...
Я запнулся.
Отец-исповедник смотрел на меня с грустной улыбкой.
– Больше не хочется? – сочувственно поинтересовался он.
У меня действительно словно испарялись слова с языка. Уже готовые прозвучать, они вдруг теряли вкус, даже сам смысл...
Как теряла свой вкус воображаемая чаша с кахвой.
Начисто.
...Это был очень странный разговор.
Да, вы правы, Гротовский – совершенство, отказ актеров от себя – новый буддизм, подлинный и непритворный. "Акрополь" – драгоценность, "Apocalypsis cum figuris" – шедевр. С кем имеете честь? Коллекционер, собиратель; в целом, неважно. Не беспокойтесь, вкусовые рецепторы скоро восстановят работу. Спасибо, это было превосходно сыгранное ощущение, вы сами немного актер, такое редко где встретишь. Особенно сейчас...
– Вам не кажется, – я невидяще смотрел на него и мимо него сразу, еще не очень понимая, верить ли произошедшему, – что о некоторых гениях можно говорить все, что угодно, лишь бы звучало достаточно неординарно? Их не понимают, причем не понимают настолько, что зрители, каждый из которых видит совершенно разное, умудряются вместе с тем обмениваться мнениями и – понимать друг друга. Если бы я был автором, я в отчаянии пустил себе пулю в лоб...
Он улыбнулся; моя детская попытка уйти от реальности в искусство (подлый поступок, достойный критика, но не автора) развеселила его.
– Вы мне понравились. Легко увлекаетесь, хорошо говорите, и все принимаете на веру. Хотите, я расскажу вам правду? Однажды, проснувшись в один из обычных серых дней, я вдруг понял, что владею словами, способными разрушить Мультверсум. Всего лишь несколько коротких фраз Невообразимого, слишком тяжелых для миропорядка, слишком совершенных, чтобы их произнести под этим небом. Я чувствовал их в себе, как свинец, растворенный в крови, я захотел наконец выкрикнуть их, потому что не мог больше терпеть – и тогда мне запечатали память, отняв по глупости доставшийся дар. – его губы изогнулись саркастической усмешкой, но за подрагивающими уголками залегала спрятавшаяся боль. – С тех пор я ищу их. Такие вещи не исчезают бесследно. Как знать, может быть, именно в вас живут слова, растворяющие в себе космос?
– Думаю, каждый человек в этом партере хранит в себе целые поэмы таких слов.
– В этом-то все и дело. В сакраментальном Начале, как вы помните, обошлись всего одним.
– Звучит захватывающе, – я кивнул, представляя, каково это – быть величайшим поэтом без права на печать изданий. – Таких людей, должно быть, следует называть магами.
– Возможно. Но вы не верите мне.
– Не верю. Если бы вы произнесли хотя бы одно из тех самых слов – пал бы на колени, не задумываясь… – меня начала увлекать эта игра, пальцы дробью забегали по подлокотникам. – Сидите смирно, и я расскажу вам о вашей природе. Вы – дьявол. В прошлом – один из лидеров экономики Геены по годовому душеобороту, устойчивые гарантии исполнения желаний, обслуживание, скидки для постоянных посредников, сейчас – насытившийся гедонист на отдыхе. Торговля наскучила вам, да и люди нынче не те – храбрых дровосеков, стойких монахов и рыцарей след простыл, остались преуспевающие саморазрушители, которые справляются с собой без всяких козней зла. Теперь вы – дьявол искусства, и кропотливо выбираете из мясистых оснований драгоценные осколки разбитых душ. Это ваше хобби, как собирание монет или марок. Из этих осколков вы собираете цветные витражи, где находится применение каждому кусочку – будь то слепок медленно надвигающегося ужаса, или воспоминание о птичьем крике. Ну как вам? – я откинулся на спинку кресла, довольный построенной химерой, благо на то были причины – новоиспеченный дьявол казался слегка обескураженным. Впрочем, уже скоро он рассмеялся, и вежливо похлопал мне, сцепляя подушечки пальцев:
– Браво! Сказать по правде, я не так уж и уверен, что так не есть на самом деле.
– Поверьте, совершенная правда, – я уже был убежден собой до того, что почти чувствовал легкий запах серы, – Хотите, придумаю вам с десяток желаний для вашего собрания?
– Не годится, – он помотал головой с неподдельной грустью. – Фантазии, выдумки и прочую ложь мы распознаем мгновенно. Только настоящее. Только ваше.
– Какая жалость!
– Увы. Посмотрите на это с приятной стороны – какой прок иначе был бы в коллекции?.. Но довольно, сегодня вам везет – вы получаете правду в обмен на ложь. Слушайте же, как все на самом деле.
Против воли я замер, встревоженный похолодевшим тоном разговора. Набежавшее веселье смыло, как волной – то ли предчувствие… то ли оно тоже было выпито моим визави.
– Все, что вы видите перед собой – ложь, и мой облик – тоже ложь. Мой голос, жесты, фигура, моя одежда, память, мысли – ничего из этого не существует. Я давно забыл собственную форму и очертания, и знаю только, что я – голод, который жаждет быть утоленным, используя для этого все. Как Невидимка был вынужден одевать пальто, шарф и перчатки, чтобы казаться Человеком, так и я одет в собственную внешность, привычки, поведение и пристрастия. Не торопитесь объявлять меня абсолютным нулем по шкале сенсорики – это скорее сродни мании, присущей каждому. Не желая казаться уродом, вы заимствуете походку и манеру держать себя у успешных людей, ослепленные светом ритуала-искусства, крадете его понимание – и тут вы правы, чаще всего не у автора, а у наиболее убедительного из ораторов. Стыд? Страсть собрать в себе лучшие достоинства человека? Как бы то ни было, мне необходимы ваши желания и мысли, как необходим воздух. В какой-то мере я действительно питаюсь ими.
– Мрачная картина, – я против воли поежился, переводя взгляд на все еще висящий занавес. – Что же будет, если вас не накормить?
– Вполне вероятно, что я забуду себя и разложусь на бессмысленную цепочку атомов, – спокойно сказал он, как будто речь шла о не заслуживающей внимания рутине. – Поскольку единственное, что связывает меня с нынешним собой – это пальто, снятое – фигурально выражаясь, разумеется – с мужчины в переднем ряду, или очки, позаимствованные у конферансье, или преходящая любовь к кофе, взятая у вас…
Я предпочел не отвечать – слишком спокойно он говорил об украденной вещи, которую только что едва ли не вырезал из моих нервов. На несколько секунд повисло острое, неуютное молчание, сквозь которое поневоле сквозили мысли о том, что каждый мой вдох, каждое движение пальцев или интонация с легкостью могут быть взяты, без доверенности на хранение и пользование, превращены в собственные привычки, и – останется только подать это с мастерством, превышающим мое, чтобы автором признали не меня, а кого-то другого.
То же происходит с режиссером, который берет пьесу драматурга, делая из нее нечто лучшее, известное, запоминающееся. Режиссер – и его актеры…
– Антракт затягивается, – заметил я, взглянув на часы. – Уже пять минут сверх.
Он ответил безжалостно, не поворачивая головы:
– Спектакля не будет. Первый акт окажется последним. Они были слишком искренни, слишком сильно отдали себя… я ничего не мог с собой поделать. Неужели вы не заметили перепуганных лиц на сцене перед тем, как опустился занавес – в тот самый момент, когда они забыли, что именно им нужно переживать?
– Нет, – прошептал я, с ужасом глядя в его глаза, в которых тонул огромный «Акрополь». – Не может быть… Скажите мне, скажите правду, на этот раз на самом деле – кто вы, чтобы я смог забрать это у вас!
Он долго и молча смотрел сквозь меня.
За это время, казалось, успели уйти все зрители, не дождавшиеся продолжения премьеры и даже извинений конферансье, который забыл, за что следует извиняться.
Мы остались вдвоем в темном и опустевшем зале, ожидая ответа, который для одного должен был быть произнесен, а для другого – услышан, остались, чтобы без свидетелей провести отвратительный акт кражи…
И на его лице вспыхнула настоящая, неподдельная растерянность.
– Я… не помню.
И в этот же миг я почувствовал в крови осадок, словно она сгустилась в свинец или ртуть. Горечь собранных внутри себя чувств – они исчислялись миллионами, и соединялись в слова слишком тяжелые, чтобы быть произнесенными.
Но как раз это и было совершенно не нужным.

Автор: Рапсодия 2-10-2009, 20:53

(дай трехгранный дайс, чтобы сегодня наконец свершилось окончание банкета авторских редакций!)

Дневник отца (Daddy's journal)

Комментарий эксперта:

Этот дневник, принадлежавший англичанину по имени Джон Лайтер, был по счастливой случайности найден моряками британского сухогруза «Воултон» близ восточного побережья США. Хотя некоторые записи утеряны, большая часть восстановлена в достаточной мере, чтобы провести анализа.
Данный дневник, несомненно, является фальсификацией, созданной Джоном Лайтером, одержимым необычной манией и, предположительно, нашедшим свою смерть в Атлантическом океане. Отыскать и допросить людей, упомянутых в записях, не представляется возможным. По многочисленным неправдоподобным деталям можно сделать вывод о том, что некоторых участников описываемых событий и места, где они происходили, Лайтер просто выдумал. Эти записи ни в коем случае не могут быть использованы в качестве улик.
Дневник следует приобщить к материалам по делу о похищении Эмили Лайтер и сдать в архив. Копия записей прилагается к отчёту.

20 июня 1958-го года.

«Меня зовут Джон Лайтер, я инженер-строитель, вдовец. Я завожу дневник с целью записывать все догадки и ключи, касающиеся похищения моей дочери, Эмили. Я веду поиски больше двух недель, путешествуя по западному побережью, и всё чаще ловлю себя на мысли, что воспоминания о случившемся словно подёрнуты пеленой. Дело не в том, что я схожу с ума от горя – переживания позади, я давно решил, что найду мою девочку и накажу ублюдков, которые забрали её. Но когда день за днём тебе твердят, что ты не в своём уме - начинаешь чувствовать себя не в своей тарелке.

Итак, 2 июня около пяти утра я услышал крик моей дочери, доносившийся из холла. Вскочив с кровати, я кинулся туда, но оказалось, что дверь моей спальни подперта снаружи. Выпрыгнув в окно и оказавшись на заднем дворе, я перелез через ограду и поспешил к парадному выходу, обращённому к заливу. То, что я увидел, невозможно забыть или перепутать: вода в заливе светилась красным. Я побежал к воде – но свечение стало удаляться от берега и растворяться, словно испускавший его подводный аппарат уходил на глубину. Я бросился в воду и нырнул, но успел разглядеть только тёмный корпус, напоминающий тушу касатки, и исходивший от него ровный красный свет. В отчаянии я поплыл к субмарине, но вскоре мне пришлось вынырнуть на поверхность. Отдышавшись, я нырнул снова, но свечения больше не было видно.

Опрос моих соседей не дал результатов. Я обратился в полицию и дал подробные показания, но решил не сидеть сложа руки. Уже семнадцать дней я путешествую по Уэльсу и северной Англии. Я узнал о двух похожих случаях кражи детей и, наконец, в Блэкпуле я вышел на человека, который может помочь мне узнать больше о проклятой субмарине. Его зовут Боб Уилкинс, он капитан торгового судна «Радость Атлантики».

28 июня 1958-го года.

«Пятый день в море. Сначала меня тошнило, потом я погрузился в непрерывную хандру. Вокруг только проклятые свинцовые волны. Как эти парни умудряются плавать месяцами? Сегодня я нашёл в себе силы записать то, что узнал – история просто невероятная, и я не надеюсь, что она кому-то покажется правдивой.

Человека, с которого всё началось, зовут Эндрю Райан. Говорят, он бежал из Союза и осел в США. Этому Райану не понравилось устройство современного мира - ни больше, ни меньше. Денег у парня хватало – после окончания Второй мировой он начал строительство города… на дне Атлантического океана! Вы скажете, что я чокнутый – то же самое я сказал Уилкинсу, когда услышал об этом! Но в этом-то и вся соль, современные технологии строительства позволяют создавать герметичные здания, устойчивые к высокому давлению, вся загвоздка лишь в том, чтобы доставить материалы к месту строительства. Уилкинс показал мне фотографии, много фотографий – его кузен обосновался в этом городе. Я и представить такого не мог…
Никто не знает о подводном городе, и Райан установил там свои законы. Он назвал его «Восторг» («Rapture»). Чёртов сукин сын! Уж не знаю, как он поддерживает порядок в своём подводном царстве, но какие- то сволочи из Восторга похитили мою дочь! По моему описанию Уилкинс узнал одну из подводных лодок компании Фонтейн Фишерис. Под видом рыбной ловли тип по имени Фонтейн занимается контрабандой и похищает чужих детей. Вот у кого мне нужно искать Эмили!

Попасть в Восторг можно двумя способами, но поскольку подводной лодки у меня нет, мне остаётся лишь надеяться на Уилкинса. Я достаточно заплатил ему, чтобы он отвёз меня к маяку указывающему место, где расположен Восторг. Боб говорит, в город можно спуститься на батискафе - это вроде городских ворот для людей, которые могут позволить себе жизнь в «раю, свободном от рабства и ханжеской морали», как заявляет Райан. Я должен попасть туда и найти мою дочь».

6 июля 1958-го года.

«Это… невероятно. Невозможно описать словами то, что я видел. Огромные небоскрёбы, словно в Нью-Йорке, электрическое освещение, рестораны, театры, бары с яркими вывесками – и всё это под несколькими километрами воды! Рыбы плавают по улицам – от этого зрелища свихнуться можно! Люди перемещаются между комплексами зданий по герметичным переходам из прочнейшего оргстекла и арматуры, снабжённым шлюзами; здания имеют несколько уровней герметизации – сам Господь Бог не сделал бы лучше! Я уже не говорю про внутреннюю отделку, подчинённую роскоши и модерну. Повсюду лозунги Райана: «свобода», «предпринимательство», «безопасность»; его обращения к горожанам звучат по местному радио. Этот парень, конечно, сумасшедший, но и то, что он гений – несомненно.

Открытия и научные достижения местных учёных опережают своё время. Новые сверхпрочные материалы, роботизированные устройства охраны, автоматические двери и замки, автоматы для торговли и диагностики… Но всё это меркнет по сравнению с АДАМом. Подробности пока неясны, вроде бы это слизь какого-то морского моллюска, но с её помощью они могут с лёгкостью излечивать самые тяжёлые болезни, даже рак! И не только лечить – улучшать качества человека на уровне генетики, давать ему удивительные способности! Я видел человека, передвигавшегося со скоростью гепарда, и другого парня, прикурившего сигарету от своего пальца! Эти потрясающие эффекты достигаются за счёт средств на основе АДАМа, называемых тониками и плазмидами – здесь их рекламируют на каждом шагу. Производит их компания «Фонтейн Футуристикс» – да, она тоже принадлежит Фрэнку Фонтейну!

Я снял себе комнату неподалёку от местного рынка – апартаменты здесь стоят огромных денег. Теперь мне нужно выяснить с какой целью Фонтейн похищает детей. И я должен встретиться с Райаном – он наверняка сможет помочь мне вернуть дочь.

12 июля 1958-го года.

Господи, помоги мне пережить это! Сегодня я увидел свою дочь неподалёку от Фонтэйн Фишерис – она была с каким-то громилой в водолазном костюме. Я бросился к ней, но она не узнала меня! Её глаза были сплошь залиты странным золотистым свечением, словно она была накачана АДАМом, а когда я попытался взять её за руку, громила взревел и оттолкнул меня! В своём большом шлеме, с буром для дробления породы в руке, он не был похож на человека. Я кричал, что это моя дочь, что они не имеют права, но это существо бросилось на меня с явным намерением разорвать на куски, и мне пришлось спасаться бегством. Эмили же крикнула чудищу: «Задай ему, большой папочка!» Боже, что этот ублюдок Фонтейн сделал с моей дочерью!?

Cтраница утеряна

16 августа 1958-го года.

Я подыскал приличную работу – Восторгу нужны инженеры строители. Но этот город больше не кажется мне раем. Люди в городе потребляют всё больше АДАМа, но, несмотря на то, что их способности растут, их поступки становятся всё хуже. Плазмиды что-то делают с жителями – на улицах всё чаще вспыхивают драки, похожие на битвы американских супер-героев, а свободная продажа оружия только усугубляет дело! Представьте себе вмазавшегося АДАМом подростка, который решил поджарить свою тетушку молнией за то, что та запретила ему играть с револьвером - вы поймёте, о чём я.
Я оставил попытки приблизиться к моей дочери – но я хотя бы знаю, что она ещё жива. В городе появляется всё больше девочек с золотистыми глазами и громил, генетически настроенных на их защиту. Жители Восторга прозвали девочек Маленькими Сестричками. Ходят слухи, что за ними присматривает доктор Бриджит Тененбаум - немка, которая впервые обнаружила АДАМ. Она держит приют для девочек, а Фонтейн заставляет её вживлять им моллюсков-паразитов, чтобы производить больше АДАМа.

Райан принимает меры: повсюду дежурят его люди, а за контрабанду назначена смертная казнь, но это не помогает. Принцип свободного предпринимательства сыграл с ним дурную шутку – он не может прикрыть Фонтейн Футуристикс и теперь пытается подобраться к Фрэнку, доказав его преступные делишки и приговорив к казни.

И тут на арену вступаю я. Дело в том, что я смог договориться с главарём шайки контрабандистом по имени Пич Уилкинс – он кузен того самого Уилкинса, что привёз меня к маяку. Он сдаст Фонтейна с потрохами, если Райан предоставит ему иммунитет. Мне помогает коп по имени Салливан - он неплохой парень, и ему не по душе вешать людей за то, что они однажды ступили на кривую дорожку. Впрочем, того мерзавца, что забрал мою дочь прямо из кровати два с половиной месяца назад, я бы придушил собственными руками. Но Уилкинс сообщил, что парня уже вздёрнули - что же, хватит с меня и смерти Фонтейна. Коп пообещал организовать встречу с Райаном во вторник.

22 августа 1958-го года.

Сегодня я встретил живую легенду, Эндрю Райана, создателя Восторга. Он произвёл на меня впечатление человека благородного и правильного, но вместе с тем жестокого и абсолютно сумасшедшего. Ему тяжело видеть, как его мечта разваливается на части под гнётом человеческой алчности и злобы. Райан, будучи человеком неглупым, наверняка понял, что сильно ошибся, и «свобода от ханжеской морали» не только помогла учёным отбросить в сторону предрассудки и создать невообразимые устройства и препараты, но и развязала руки всем мыслимым порокам жителей города. Но этот человек не желает признавать своих ошибок и строит грандиозные планы на будущее. «Поверьте, мой дорогой друг, придёт день, когда для свободного человека больше не останется преград, - сказал он мне, - необходимо лишь вытравить паразитов, чтобы организм Восторга вновь пришёл в норму».
Райан согласился на условия Уилкинса.

4 сентября 1958-го года.

Наконец-то Фонтейн убит! Когда люди Райана пришли, чтобы арестовать его, завязалась перестрелка, в ходе которой Салливан смертельно ранил Фонтейна. Я жалею лишь о том, что меня там не было, и я не мог всаживать пулю за пулей в тело этого ублюдка. И всё-же сегодня моя месть свершилась! Мне всё ещё нужно вернуть мою дочь, и я верю, что теперь, после смерти Фонтейна, это станет возможным.

Страница утеряна

16 октября 1958-го года.

На возвращение Эмили нет никакой надежды. Танненбаум объяснила мне, что изменения, которые АДАМ вызывает в людях, необратимы. Он, подобно раковой опухоли, замещает клетки хозяина и навсегда меняет человека. Моя дочь уже не станет прежней. Я впервые чувствую абсолютную внутреннюю пустоту.
Самое странное, что производство АДАМа и плазмидов не прекратилось. Райан переступил через свои собственные принципы и завладел всеми компаниями Фонтейна. Он, очевидно, верит, что сможет направить изменения общества в нужное русло. Боже, как он заблуждается! Из-за этого проклятого АДАМ в конце концов весь город отправится на корм рыбам!

2 ноября 1958-го года.

Я больше не могу выносить того, что происходит с этим городом и с людьми. Я мог бы выбраться отсюда, но жизнь без моей дочери будет лишена смысла. Есть лишь один способ быть рядом с ней, и я собираюсь сделать это. Я убедил Танненбаум помочь мне и с завтрашнего дня я сильно изменюсь. Уже подобрал себе подходящий водолазный костюм.

Этот дневник я отправлю на поверхность с помощью батискафа. Возможно, кто-то найдёт его, и эти записи послужат предостережением всякому, кто возомнит себя выше всякой морали и умнее любого из королей, президентов и генеральных секретарей. Я же лишь надеюсь, что мы с моей дочерью всё-таки будем вместе.

Автор: Рапсодия 2-10-2009, 20:55

(Поток авторских редакций могуч и неиссякаем)


Сам себе похититель.

1. Рейд

Воскресный день встретил свиньёй. В четыре пятнадцать утра прозвонил будильник в телефоне. Аппарат валялся на постели далеко в ногах, и пришлось за ним тянуться, ловить за скользкий корпус, нажимать кнопку. А он продолжал верещать по-свинячьи все это время. Да, такой у него звонок.

Я откинулся обратно на подушку. Немного полежал, смакуя остатки сна в памяти. На душе было спокойно и легко. А потом я вспомнил, что завтра надо идти на работу. И что через неделю мне двадцать восемь. И меня приземлило обратно в смятую постель. Вставать не хотелось.

В пустой однокомнатной квартире на третьем этаже был прохладно, гулял сквозняк, шевеля шторами и холодя кожу. С улицы через настеж распахнутое окно неслось пение птиц, солнечные блики и ритмичное «ш-ш-и-х» метлы дворника.

На большом письменном столе в углу у самого окна, протрубил фанфарами ноутбук. Значит рейд-лидер прислал письмо. Значит мы идем на охоту за сокровищем, в рейд. И в конце будет победа. Значит мне надо вставать.

Я выбрался из постели, протирая глаза. Внутри меня что-то трепетало в предвкушении. Так было почти всегда перед событиями, которые долго ждешь и планируешь. А мы готовились почти месяц.

Глянул на письмо — в запасе четверть часа. Как и планировалось. И сегодня будет два рейда. Потом я успел умыться и плеснуть холодный вчерашний чай в чашку из пузатого заварочного чайника. Снова «ноут». Нацепил гарнитуру на уши, — наша гильдия никогда не ходит в рейды «без голоса», так проще и быстрее,— проверил ее. Работала.

А потом был рейд. И я лечил,— я ведь «хиллер» — второй человек после «танка» — «паровоза» всей охоты, главного воина. И мы брали «боссов» одного за другим — довольно быстро, но всегда стараясь по-одному... А потом новенький маг вылез вперед, и я понял, что не успеваю его «отлечить». И он, видимо от отчаяния, «кастанул» заклинание «по площади», зацепил почти всех «мобов» поблизости. Потом случился «вайп». И вот мы, все двадцать человек-игроков-персонажей, теперь лежим на земле мертвые. А в чате и в голосовом, и в текстовом стоит мат-перемат. Мы так и не дошли до главного босса, которого еще никто не «взял», ни одна гильдия.

2. Окно

Я утомлённо стянул наушники. Посидел, откинувшись на спинку и наблюдая, как гневные строчки чата быстро-быстро ползли вверх по экрану.

Прошло девять часов с тех пор как я сел за игру. Я встал, разминая спину из заглядывая в окно, будто в другой мир. Солнце уже бросало косые оранжевые отсветы на стену дома напротив. Будет еще один рейд. Подождем.

Я с интересом разглядывал прохожих. Они все, быстро или медленно, просто прогуливаясь или стремясь куда-то, в какие-то неведомые мне дали, шли, бежали, стояли и разговаривали, смеялись. Они свободны там, там за окном. И внезапно я понял, что нестерпимо, ужасно им завидую. Завидую тому, что у меня жизнь здесь, в Игре. В мире нереальной смерти и псевдожизни. И, наверное, в тот момент я себя возненавидел за украденную жизнь. Но все стоял, стоял и смотрел.

И увидел. Она шла медленно, будто ей было не куда идти. На лице ее,— честно признаться не красивом, и даже не милом,— застыла маска равнодушия. Она смотрела перед собой и будто ничего не видела. Но я ощутил каким-то десятым чувством нашу с ней схожесть. А потом понял, что у меня вот точно такое же лицо, когда я иду домой, как у нее сейчас — маска сожаления и безразличия.

Я впрыгнул в штаны, натянул майку и, уже запихал ноги в кроссовки, когда из комнаты донеслись торжествующие фанфары. Новый рейд таки собрался. Рейд-лидер прислал приглашение. Я застыл в нерешительности на пороге темной прихожей и залитого янтарным светом подъезда.

Я почувствовал себя словно сам был полем боя. Что-то в мне боролось со мной же. И ни одна из частей не могла одержать верх. Моя виртуальная жизнь не желала уходить, пожирая все мое время. И я отшвырнул ее в далекий и темный угол.
«Теперь я буду жить!» - сказал я себе.

3. Рекурсия

Два месяца спустя мы с Наташкой сидели на кровати. Теперь и речи не могло идти ни о каких «рейдах» или «чатах». Наташа вообще терпеть не могла всякие технические штучки. Все мое время занимала моя новая жизнь. Наташа оказалась очень приятной девушкой. А лед в ее глазах растаял быстро, ушло безразличие. И мы нашли то, что искали. Искали бессознательно и все не могли найти до сих пор. Наше влечение было взаимным. И все было хорошо...

Но воскресным вечером я опять смотрел на проходящие пары, сидя на лавочке с Наташей. А потом на чаек в небе над набережной. А потом на гостей в ЗАГСе. Потом на детей: мальчика и девочку, возящихся в высоком четырехугольном «кенгурятнике».

И я понял, что где-то меня обманули. Или я сам себя обманул?

Автор: Рапсодия 2-10-2009, 20:57

(...поток авторских редакций сметает всё на своём пути...)


Ты украл моё сердце

Солнечные дни для свиданий подходят лучше всего. Даже если это свидание под крышей. И особенно – когда приходится задёргивать шторы, чтобы никто не видел. Это ведь так забавно – ловить тонкую солнечную полоску в бокал, когда ждёшь. Иногда ещё и гадаешь: а вдруг всё раскроется– и конец всем надеждам, чаяниям… Но нет – в этом городе подсматривают только наверняка. Это город профессионалов – во всём.
Гилад ещё раз глянул в зеркало: на нём были широкие штаны лазоревого оттенка, красная рубашка, бархатная безрукавка, высокие тёмно-алые сапоги и огненно-рыжий плащ. Такого петуха ещё поискать… Хотя нет, их полно по домам богатых деляг и дворян средней руки. Гуляют они там по цветущим садам с раздобревшими к шестому десятку отцами, выпрашивая денег на очередное сумасбродство и не боясь снова выслушать сказку о собственной беспутности. И ладно. Сегодня Гилад вполне мог позволить себе побыть щёголем.
Юноша прошёлся по комнате, поправил на столе бокалы, задёрнул окончательно занавески – и вовремя: в дверь постучали. Два стука. И через миг – ещё два. Как было условлено.
- Заходи!
Дверь скрипнула, и в комнату вошла та, кого Гилад ждал, для кого наряжался, для кого готовился весь день. Та, что занимала его мысли уже четыре месяца.
Даала.
Не успела девушка переступить порог, как Гилад подхватил её и закружил, прижимая к себе. Она пыталась вырваться – нехотя, шутя, нежно, даже изобразила, будто хочет «приласкать» нахала по щеке. Вышло смешно и совсем не больно.
- Когда ты перестанешь носить меня на руках? – смеясь, спросила Даала, когда Гилад всё же опустил её, сразу же за стол.
- Ответ «никогда» тебя устроит? – улыбнулся юноша в ответ, подкручивая ус.
- Не устроит! У меня голова закружилась.
- У меня тоже, - Гилад опустился на пол и обнял колени девушки. – Ты скучала?
- Конечно скучала. Мы ведь так редко видимся.
- И кто в этом виноват? В конце концов у меня есть деньги… Мы могли бы уехать, начать новую жизнь. Без твоих хозяев, без моего отца. Помнишь, что ты мне сказала в ответ?
- Помню, - грустно улыбнулась Даала. – Я не могу бросить её.
- Лорд Эквест может нанять для дочери другую. Почему именно ты?
- Просто… так вышло. Он слишком добр. Я… не могу его обмануть.
- Тогда я тебя просто украду! – выпалил Гилад, поднимаясь во весь рост. Полы плаща за спиной взметнулись, как крылья огромной птицы, и юноша снова подумал, что удивительно похож сейчас на бойцового петуха. Подумал и улыбнулся.
- Зачем? Моё сердце ты уже украл! – укоризненно толкнула его Даала, и оба снова расхохотались.

Снова вместе – весь день. Они пили вино, ели горячие сладости, смеялись. Иногда он позволял себе какую-нибудь вольность – то нырял под стол, изображая короля троллей, и хрипло просил дать поцеловать ножку красавицы, то жонглировал яблоками, закрыв глаза. Потом предложил сыграть в карты – как в тот раз, когда увидел её впервые.
- На поцелуи? – девушка кокетливо упёрла руки в бока.
- Предлагаешь иначе? – осведомился Гилад, тасуя колоду.
- С тобой иначе опасно – того и гляди останешься в одном корсете!
- А с тобой – в одном плаще. Где это служанка лорда научилась так мухлевать в карты, а?
- Много ты обо мне знаешь! Ладно, играем, - сверкнула глазами красавица. - По пять?
Он проиграл её пять поцелуев, отыграл, выиграл два, поддался два раза, выиграл ещё четыре. Даала любила такие глупости – стучала по столу, когда замечала, как он передёргивал, заливалась смехом и верила, что ловко блефует… Сущий ребёнок. «Наверное, потому что сама много сидела с ребёнком», - подумал Гилад. Сколько этой дочери лорда Эквеста? Четыре, пять, десять? Гилад шутил, играл и думал, а Дала смеялась, то и дело хватаясь за звенья цепочки на шее – крупные, словно чётки. Он уже предлагал подарить ей что-нибудь другое, но Даала отказалась. «Это бабушки. Амулет и цепочка. Хранит от злых сил, если его никому не показывать», - сказала она, наклонилась и шепнула: «А вот коснуться можешь!» Конечно же он коснулся, но вместо твёрдого металла или камня ощутил лишь биение сердца. А потом привлёк её к себе и поцеловал. В первый раз – а сколько их было с тех пор?

- Тебе уже пора?
- Да… но я помню! – Даала скользнула рукой за ворот, и в ладонь Гиладу упал маленький ключ. Простой, тонкий, какой сработает любой мастер за полчаса. – Сегодня в полночь. Ты придёшь?
- А что с охраной?
- Они уснут. Я обещаю. Придёшь, Гилад?
- А защита?
- Ключ снимает и её.
- Всю сразу?
- Да, - Даала накинула платок. – До полуночи всего четыре часа. Я буду ждать.
- А внутри? Которая комната твоя? Вдруг меня застанут слуги, или проснётся лорд Эквест? У вас ведь огромный дом…
- Большая красная дверь на втором этаже. От чёрного хода прямо, как сможешь - сразу вверх по лестнице и до конца коридора. Запомнил?
Гилад кивнул. Даала улыбнулась, обняла его и выпорхнула за дверь.

Два часа Гилад собирался с мыслями. Ещё бы! Наконец-то, после стольких трудов он добился своего! Предприятие такого размаха… и вот как просто всё оказалось! Эх, люди, люди…
На миг Гиладу даже жалко стало несчастную Даалу. Если кто-нибудь узнает, что она дала ему ключ, ей не то что в доме у Эквеста – в пивной места не найти. Может, она даже попытается его убить. Такое уже бывало, но чтобы убить его, нужно что-то посерьёзнее обиженной простушки.
Впрочем, ни её, ни охрану, ни слуг, ни защитные системы дома лорда Эквеста, богатейшего из членов городского совета, Гилад недооценивать не собирался. Как и все в этом городе, он был профессионалом. Никто лучше него не мог достать то, что хотел получить кто-нибудь, знающий цену своим желаниям и готовый щедро расплатиться. По крайней мере пока речь шла о вещи. И этой ночью ему предстояло достать из дома лорда Эквеста, самого неприступного из городских домов, всего одну вещь для своего старого «друга». Четыре месяца трудов – ради одной вещицы. Но большая часть немалой суммы, которую Абронциус предлагал, уже ждала Гилада в банке Дульчиано. А значит работу нужно было как можно быстрее закончить. Обойти охрану, отключить защиту, прокрасться в дом и вынести шкатулку… Как говорил его учитель, великий Дальмен Генти: «А ключик-то – вот он!»
Наконец, когда тонкая полоска света за окном совсем пропала, и комната погрузилась в мягкий, родной полумрак, Гилад заставил себя встать. Сбросил сияющий плащ, скинул жилетку, стянул сапоги и прочие детали «петушиных перьев». Оглядев себя ещё раз – благо в темноте он видел не хуже кошки – юноша подошёл к шкафу и медленно достал тонкий чёрный костюм, мягкие сапоги-плетёнки и длинный серый плащ с капюшоном, вроде тех, что носят городские фонарщики. Начиналось самое интересное…

Как хорошо, что влюблённым простушкам даже ради интереса не приходит в голову в чём-нибудь обмануть. Он был осторожнее, чем в любой прошлый раз. Изящный, лёгкий, как пёрышко, тонкий и гибкий, как чёрная кошка, Гилад проскользнул вдоль внешней стены и аккуратно коснулся двери. Ни звука. Достав из мешочка, висевшего на шее, словно оберег на удачу, маленький ключик, вор осторожно примерил его. Точь-в-точь! Слава вам, боги, и тебе, Даала, слава! Ах, если бы все женщины были так легковерны, если бы все служанки так охотно соглашались заманить к себе молодого дворянчика! Хотя, если бы все молодые дворянчики были ворами… нет, слишком много конкурентов. Приём перестанет работать. А ведь не в первый раз выручает, всего-то и дел что капельку изменить внешность – для страховки.
Охранники – два дюжих усача с саблями у поясов – храпели, словно малые дитяти. У ног одного – бутылка из-под дорогого вина, видно из хозяйских погребов. Гилад снова пожалел Даалу. На какой риск пошла ради него, подлеца! «Украл моё сердце!» А, лучше бы он и правда украл её сердце… Но договор есть договор, а отказывать Абронциусу после четырёх месяцев? Не выйдет.
На стенах были закреплены арбалеты, искусно замаскированные под светильники. Пол в одном месте коридора совершенно точно мог провалиться – но не провалился. Вся защитная система –на поворот ключа. Такая надёжная, многоступенчатая… И вся сведена на поворот ключа у чёрного хода. Это магия такая или сложная механика? В любом случае его учитель гордился бы им: обойти такие ловушки самым простым и из способов. Приятно, чтоб их всех!
Сразу вверх по лестнице и до конца коридора, большая красная дверь. Но как раз туда ему не нужно. А вот этот широкий проход и дверь в самом конце – наверняка кабинет. Там.
Вопреки ожиданиям Гилада, ключ снова подошёл.
Кабинет лорда Эквеста был обставлен не просто богато – невероятно богато. Молодой вор даже расстроился, что не может взять хоть что-то – пару древних книг в выложенных золотом переплётах или золотой подсвечник в форме оленя. Но – нельзя. Слишком велик шанс ошибиться и попасться. И времени в обрез. Резная шкатулка, стоявшая на полке, была хорошо видна даже в темноте – так ярко блестел вделанный в фамильный герб Эквестов алый рубин, словно в него налили жидкий огонь, не желавший гаснуть даже во мраке… Гилад улыбнулся, в который раз поблагодарив Даалу за простоту и доверчивость, и протянул руку за шкатулкой…

Выбраться обратно было делом техники – а его техника была безупречна. На всё дело ушло не больше часа. Добраться до дома Абронциуса – двадцать минут медленным шагом, изображая из себя спешащего по делам фонарщика, опоздавшего на смену – плащ он накинул обратно сразу же, как только выбрался из обители лорда Эквеста и шмыгнул в соседний проулок. Тот же стук, на который он условился с Даалой – два, миг, ещё два – и на пороге появился сам Абронциус: старик никогда не доверял слугам в делах, начинавшихся после захода солнца, а дел этих у него хватало, и не только с Гиладом.
- Войди. Принёс?
- Принёс конечно, - ухмыльнулся Гилад, размазывая по лицу втёртый уголь и капли пота – вся эта суета в конце концов утомила его. – Плата?
- Завтра же Дульчиано получат для тебя остаток. После рассвета.
- Почему не сейчас? – Гилад насторожился. Абронциус пользовался у многих в городе дурной славой, и любая неточность или ошибка в обращении с ним могла дорого обойтись, но деньги ведь тоже немалые…
- Хочу быть уверен, что ты не раздумаешь.
- А у меня есть причины? – вскинул бровь вор.
- Как сказать, - покачал головой Абронциус, поглаживая седую бороду. – Может и есть. Тебе не интересно, что здесь?
Пальцы старика ловко открыли шкатулку – Гилад готов был поклясться, что та была заперта, когда он её нёс. Чернокнижник чёртов, расплатился бы и всё, так нет же, нет…
- Нет. А почему это должно меня интересовать?
Абронциус запустил руку в шкатулку, и на ладони старика блеснуло что-то яркое. Гилад присмотрелся, силясь понять, где он уже видел этот странный бледно-розовый камень.
- Ты просил меня выкрасть это? И зачем оно тебе?
- У Эквестов слабое здоровье, - пожал плечами Абронциус. – А лорд Эквест давно пытается выгнать меня из города. Это будет ему уроком.
- Что? – Гилад не понял… Не хотел понять. Камень, где он видел этот камень на цепочке… Розовый камень на крупной золотой цепочке…
Абронциус словно не слышал.
- Слабое здоровье – это плохо, да? У меня вот отвратительное зрение. У лорда Эквеста жутко болят ноги перед дождём, у его дочери слабое сердце…
- К чему ты клонишь? – Гилад встал. Рука сама скользнула на рукоять спрятанного за пазухой ножа.
- Да ни к чему, - Абронциус хищно улыбнулся.
Розовый камень на цепочке резко дёрнулся в его руках. Раз, другой, третий… и затих.

Гилад не помнил, как ушёл от старого колдуна. Голова кружилась, ноги не слушались. Он пытался убедить себя, что переутомился, что помешался на радостях – ведь никому и никогда ещё не удавалось обокрасть лорда Эквеста. К утру это ему почти удалось.
А на следующий день весь город узнал, что утром остановилось сердце дочери лорда Эквеста. Девушке было всего восемнадцать лет. Все знатные люди города собрались на похороны, все утешали лорда, едва стоявшего на больных ногах. Все плакали.
И потому никто не удивился, когда к гробу, чуть шатаясь, подошёл никому не известный молодой дворянин. Подошёл, посмотрел на тихое, мягкое лицо умершей, словно силясь что-то понять, во что-то поверить. Или не поверить… И никто не слышал, как он прошептал:
- Я не хотел красть твоё сердце… Прости, Даала.

Автор: Рапсодия 2-10-2009, 20:58

(...поток авторских редакций несёт утлое суденышко с кошкой и совой...)


Без названия.

Первый день лета ни в коем случае не должен пропадать впустую, слишком много дел и занятий придумано для него в течение длинных и скучных школьных уроков. Вот и сейчас Джек бежал вприпрыжку, сбивая по дороге попадающиеся под ноги камушки и распугивая воробьев, только бы побыстрее добраться, чтобы ни одна драгоценная минута не была потеряна. Осталось всего лишь завернуть за угол – и он у цели!
Но до этого надо было еще кое-что проверить. Остановившись возле забора, мальчишка приподнял край уже не раз штопанных парусиновых шорт, рассматривая свежую ссадину на коленке. Вчера он ее специально немного расковырял, чтобы казалась больше. Пусть из-за этого и пришлось терпеть лишнюю порцию зеленки от старшей сестры Долл, однако результат того стоил. Сэм уж точно обзавидуется!
- Дзиньк! – камешек, брошенный Джеком звякнув о стекло, и в окне второго этажа тотчас появилась вихрастая голова мальчишки. Голова покрутилась из стороны в сторону, давая возможность полюбоваться чудесными лопоухими ушами, а затем исчезла в глубине комнаты, чтобы через пару минут оказаться рядом с Джеком.
- Привет, Сэм! – мальчишка торжество поднял правую штанину. – Смотри, это я вчера с крыльца упал! Долл не пожалела на это зеленки!
- Ого-о! – Сэмми присвистнул, разглядывая боевой ранение товарища, но затем, спохватившись, со скучающим видом ответил. – Поду-умаешь, даже зашивать не пришлось. У меня в прошлом месяце зато зуб выпал!
- Вот еще, нашел, что сказать, - отмахнулся Джек. – У меня вот тоже сейчас один шатается. Лучше скажи, мы сегодня полезем в ведьминсад?

Ведьмой была престарелая миссис Рейчел, проводившая все погожие летние деньки в кресле-качалке на крыльце своего дома, а ее сад был самой вожделенной площадкой для игр на Пятой улице. Старая женщина уже давно покорилась возрасту, будучи не в силах ухаживать за растениями и позволила им разрастись буйным цветом, превратив небольшой пятачок у дома в сказочный лес. Кусты роз и азалии были настолько густы, что если набраться решимости и спрятаться в них – тебя вовек не найдут; а крапива миссис Рейчел была в почете у всех родителей, как главное средство угрозы для своих нашкодивших чад.
Но всё же главной достопримечательностью этого места была и оставалась сама миссис Рейчел, чей нос, по словам Тимми Джонсона, мог проткнуть даже небесный свод, а рассказы-страшилки о ней были главной темой среди ребят за вечерним костром.
- Джек, а Джек! – заговорщически шепча, потянул его за рукав Сэмми, когда они оказались по ту сторону забора. – А думаешь Тимми не врет, что та настойка в пузырьке миссис Рейчел и есть волшебное зелье, чтобы летать на метле?
- А мне почем знать? – пожал плечами мальчишка. – Тимми, он много чего говорить может. А вот ты пойди и проверь. Помнишь, как старый Джош Хофнер всё бахвалился, что полную луну через левое плечо смотрел? А ведь Тимми предупреждал, что кто на Луну глянет - за тем смерть и придет. Вот и помер Джош!. Всего семьдесят лет-то прожил! А, небось, мог бы жить себе вечно, как старая Рейчел! – Джек наставительно ткнул пальцем в небо, в самую середину белого облачка-барашка. – Так что он мог и дело сказать…
Мальчишки уже миновали заросли и подобрались к веранде, на которой любила сиживать миссис Рейчел, когда Сэм опять потянул его за рукав.
- А чего он сам тогда не полез? – неуверенно спросил Сэмми, лицо которого как-то сразу побледнело, а лопоухие уши, наоборот, стали пунцово-красными.
- Кто? – и сам порядком трусивший, Джек слушал приятеля вполуха.
- Ну, Тимми! Почему, говорю, сам не полез? – прошипел Сэм.
- Аааа! – понимающе закивал Сэмми, осторожно скользнул вслед за другом через порог веранды и юркнув под кривобокий стол, с соскользнувшей почти до пола клеенкой.
Она сидела в своем кресле качалке и как обычно дремала, едва посапывая, мерно раскачиваясь взад-вперед, а её нос то и дело норовил ткнуться в острые старушечьи коленки, прикрытые пледом. Глядя на миссис Рейчел Джек невольно подумал, что, пожалуй, само выражение «клевать носом» пошло именно от неё, уж слишком сильно большой с горбинкой нос напоминал птичьи клюв, а сама вдова была похожа на гарпию из сказок, завернувшуюся в свои плед-крылья.
Рядом испуганно ойкнул Сэм, стукнувшийся головой о крышку стола, и Джеку пришлось тут же зажать ему рот рукой, потому что старая ведьма, внезапно громко крякнув, шумно завозилась в своем шерстяном гнезде и слегка приоткрыла один глаз. Но он лишь мутно скользнул по укрытию ребят и снова скрылся за складкой века, и даже Джек не смог бы сказать за какой из морщинистых бороздочек на лице ведьмы Рейчел он исчез.
- Эй, Джек! – зашептал Сэмми прямо в ухо другу. От его теплого и влажного дыхания по спине тотчас побежали мурашки . – Вон он! Смотри! – палец указывал на пузырек из темно-коричневого стекла, загадочно поблескивающий на солнце. – Это летательное зелье! – на одном дыхании, едва сдержав торжественный вскрик, выпалил мальчишка. – Это его она постоянно пьёт, чтобы летать на шабаши.
- Угу, - кивнул Джек, и, осторожно выбравшись из-под стола, бочком подкрался к креслу-качалке миссис Рейчел. Там, поверх красно-черных клеток пледа, на коленях старой ведьмы, покоился заветный флакончик. Сэмми, дрожащий как осиновый лист, шумно сглотнул набежавший комок в горле и тоже приблизился к креслу старой женщины с другой стороны.
Сейчас, глядя на переливающийся в лучах утреннего солнца пузырек, они чувствовали себя чуть ли не самыми настоящими искателями сокровищ, склонившимися над древним саркофагом и собирающимися похитить никак не меньше скипетр самого Тутанхамона.
- На счет три? – неуверенно прохрипел Джек, осторожно убирая ногу с некстати скрипнувшей половицы.
- Давай на счёт десять? – жалобно попросил Сэмми.
- Давай! – живо согласился Джек. – Раз, два…
- Эй! Что вы тут оба делаете?! – раздался за их спинами чей-то строгий женский голос, а в следующею секунду всё смешалось. Громко крякнула миссис Рейчел, пробуждаясь ото сна, в ужасе завопил Сэмми, чья-то рука цапнула Джека за ухо, а затем…
Они бежали. Бежали, что было духу. Прямиком через колючие заросли роз и шиповника, ломая по пути чудесные кусты азалии, что есть сил, за забор с облупившейся краской, вверх по улице. И только когда они влетели во двор дома Сэмми, они позволили себе отдышаться, повалившись на ярко зеленую траву газона.

- Она схватила меня за руку!
- А мне заглянула в глаза и я даже пошевелиться не смог!
- А потом она спустила за нами собак!
- И воронов!
- И гналась с криками и воплями! – Сэм и Джек наперегонки и взахлеб рассказывали собравшимся у костра ребятам о своих приключениях, размахивая руками и корча гримасы для пущей живости описания.
- Так вы его достали? – наконец не выдержал Тимми, который всё это время с недовольным выражением лица слушал друзей. – Волшебное зелье? Чтобы летать на метле?
- Ага, - закивал Джек, доставая из кармана шорт коричневый пузырек с жидкостью.
- Прямо из её когтей выдрали! – гордо вставил Сэмми.
- Ну-ну, - ехидно сощурился Тимми Джонсон. – Сейчас мы посмотрим, правда ли это летательное зелье или вы просто соврали, что выкрали его из-под носа ведьмы Рейчел, а на самом деле это зеленка Долл.
- Конечно, мы его выкрали, - обиженно насупился Джек. – Вот сейчас возьмём и докажем, что это то самое летательное зелье, - не долго думая он откупорил крышку от бутылочки и залпом выпил всё её содержимое.
Жидкость обожгла его горло и маленьким пламенем вспыхнула где-то в глубине его желудка, откуда быстро расползлась по всему его телу, заставив его сердце неестественно громко забиться, отдаваясь в ушах гулким уханьем.
Похоже, настойка и правда обладала какими-то волшебными свойствами, потому как Джек внезапно почувствовал себя как-то очень уж забавно. Мир вокруг него стремительно наполнялся звуками различной высоты и громкости, то внезапно налетающими на него, то затихающими вдали. Костёр и ребята вдруг стали странно размытыми и нереалистичными.
- Я вам всем докажу! – словно издалека услышал Джеки свои голос и, схватив метлу, рванул было к обрыву, но тут что-то кинулось ему под ноги и он, запнувшись, полетел вниз. В темноту.

- Так это значит, наш Джек украл пузырек с дигоксином вашей матери? – он медленно открыл глаза и огляделся по сторонам. Вкусно пахло корицей. И ещё чем-то горчичным. Как в аптеке.
- Нам очень повезло, что мне удалось их найти так быстро, я видела их с ещё одним мальчиком у нас во дворе, но не думала, что они украдут её лекарство и тем более что им придет в голову его выпить целиком, - это был тот самый женский голос, который тогда окликнул их на веранде.
- Но как же вы их нашли? – голос Долл звучал тревожно и озабоченно.
- Вы не поверите, его друг сам прибежал к нам домой, - Джеку показалось, что незнакомая женщина рассмеялась. – Он решил, что это какое-то ведьмовское проклятие, которое моя мама наслала на них за то, что они украли её «летательное зелье».
- Но что же с ним произошло? Почему моего брата принесли сюда без сознания?
- У него была легкая передозировка. Ничего страшного, я сделала ему укол, но думаю, завтра ему следует наведаться к нам в больницу…
- Спасибо, вам доктор…
- Доктор Рейчел. Можете звать меня Поли. И пусть Джек и его друг обязательно заглянут к моей матери и извинятся за свою проделку.

Они медленно шагали в сторону Ведьминого Сада, один мрачнее другого, погруженные каждый в свои мысли. Всё их существо сейчас было в полнейшем трауре, и даже ведомый на эшафот выглядел бы рядом с ними беззаботным школьником, возвращающимся домой на уикенд.
- Долл заставила меня надеть даже галстук, - обреченно произнёс Джеки.
- Угу, - понимающе кивнул Сэмми, которого бабушка с дедом и вовсе вырядили в траурно-торжественную тройку. В понимание мальчишек подобное отношение могло значит только две вещи: осенний бал или чьи-то похороны. А поскольку в начале июня ни о каком осеннем бале и речи быть не могло, то...
Джек и Сэм даже не пожалели пятьдесят центов, чтобы купить местную газетенку и внимательно изучили её на предмет некрологов и пришли к неутешительным выводам, что похоже сегодня им придется присутствовать на собственных похоронах.
- А вот и вы, - раздался весёлый голос Поли, которая выпорхнула навстречу мальчишкам из-за калитки. – А я уж думала, что вы сегодня не придете, - она как-то слишком дружелюбно улыбнулась Джеку, а Сэму и вовсе подмигнула, так что он густо покраснел и отвёл глаза. – Давайте внутрь. Мама вас уже заждалась,– улыбнувшись, Поли упорхнула, обдав их свежим ароматом ландышей.
Когда же они, наконец, поднялись на веранду, то обнаружили миссис Рейчел, сидящую в кресле качалке и задумчиво глядящую куда-то вдаль.
- А вот и вы, - улыбнулась она, заметив мальчиков. – Поли рассказала мне занимательнейшую историю о том, кем вы меня считали, - из-под морщинистых век старушки весело блеснуло два смоляных глаза. – Никогда бы не подумала, что могу стать легендой этого городка. Хотя, надо признать, мой покойный муж, Декстер, награждал меня ещё и не такими весёлыми эпитетами. Ведьма, - усмехнулась старушка. – Ну, надо же! Малышу Тимми пора перестать рассказывать эти байки про меня. А не то придется рассказать всем, как он плакал у Поли, когда ему делали прививку от кори, - весело ответила она ребятам.
- Тимми боялся уколов?! – в один голос воскликнули Сэм и Джек. – Он же говорил, что ничего не боится, его ведь даже подстрелили на Войне! И он не плакал…
- Ох, и врун ваш Тимми! – рассмеялась миссис Рейчел. – Ни одному его слову верить нельзя.
- Так значит на самом деле вы не ведьма? – вздохнул Джеки.
- И вы не летаете на метле? – расстроено шмыгнул носом Сэмми.
Она едва удержалась от того чтобы не рассмеяться, глядя в эти две пары удивленно-расстроенных глаз. Надо было, конечно, отругать двух сорванцов за их проделки, но… Миссис Рейчел спрятала появившуюся на её лице улыбку и, снова устремив взгляд вдаль, улыбнулась чему-то своему:
- Тимми конечно враль, но никто не говорил, что он ошибся на счёт меня, - произнесла она веселым голосом. – Хотите услышать мою историю?

Автор: Рапсодия 2-10-2009, 20:59

(...которые всё ждут спокойного берега голосования; а авторские редакции безграничны...)

Женихи, демоны и прочие игрушки

– Отдай, она моя!
– Теперь моя!
– Девочки, перестаньте! Тмеис, уступи!
– Вы ей все мои вещи отдаете!
– Бее!
– Храни нас, Двуликая, у вас десятки кукол, почему именно эта?
– Потому что эта моя!

Кажется, этим барханам нет конца. Куда ни глянь, всюду волны песка. И ночью чудится, что не пустыня это, а море, к которому держат путь юные хоссы со своим учителем.
– Многие цернии окружают Яшмовое море, много сокровищ скрывают их храмы и дворцы, но не сыщется среди них ничего ценнее кубка правителей Цитерии. Так говорят, – наставник подбросил хвороста в костер. Алчущие язычки пламени, маленькие, целеустремленные, вскинулись, опережая друг друга. Каждый норовил первым лизнуть лакомую ветку.
Костлявый мальчишка, единственный из юнцов, кого не сморил сон после дневного перехода, был похож на этот огонь. Маленький, рыжий, настойчивый.
– Я, – начал рыжий и, вытерев нос грязным кулаком, продолжил, – украду его!
Наставник глянул на самонадеянного мальца и усмехнулся. Воистину похвальная наглость вот только силенок хватит ли?
Мальчишка стушевался под этим взглядом, немного подумал и добавил:
– А что за кубок такой?

– Это обычай, который мы вынуждены соблюдать. Двуликая, за что же?
– Вот именно, папа! Уже шестой не вернулся. Если так пойдет дальше, я навеки останусь старой девой! А Цитерия – без правителя!
Талис – наследница костяного трона ударила смуглой пяткой об пол. Разгневанно тренькнули ножные браслеты.
– Ах, дорогая!
Перстни сверкнули, соперничая в яркости со змеиными глазами солнечного Као, когда сиятельный церн благословенной Цитерии всплеснул пухлыми ладонями.
– Дочка, ну что я могу поделать?
– И слушать не хочу! Пошли туда воинов! – тон церны указывал на очевидность решения и недалекость того, кто не додумался ранее, – Или я сама велю!
Дородный церн раздулся еще больше, сделавшись похожим на рассерженного попугая. Шурша шелками одежд, он устремился за уходящей Талис.
– Исключено! – церн натужно сопел, едва поспевая за легконогой дочерью.
– Наши…уф, не спеши так… традиции! И ты же видишь, ох, на нашем с мамой примере, древний закон все еще действует.
– Закон?! Это проклятие!
Отец и дочь исчезли за поворотом, а эхо долго еще носило под высокими сводами дворцовых коридоров их голоса: яростно звенящий и усталый, чуть виноватый.

– В Цитерии это называют обычаем, – продолжил наставник и пошуровал окованным концом посоха в костре. Растревоженные угли плюнули в воздух змейками искр. Утихшее пламя разгорелось, с новой силой впиваясь в недоеденные поленья. Мальчишка подобрался и вытянул шею в предвкушении истории.
– Там расскажут, как древний церн-колдун, а колдуны в ту пору еще почитались, не желая выдавать свою дочь за недостойного, издал закон, по которому только добывший драгоценный кубок с вершины одной из туманных гор Двуликой, может получить руку наследницы и сделаться церном.
Мальчишка открыл рот, но хоссер опередил его вопрос.
– Не думай, однако, что кубок лежит-дожидается, пока какой-нибудь ушлый хосс вроде тебя решит наложить на него лапу, – огонь костерка высветил лукавую насмешку в глазах наставника, – Нет. Демоны гор Двуликой выковывают его, когда подрастает наследница. Тебе, дорогой мой, еще ждать. Лет семь.
Рыжий погрустнел. Учитель задумчиво глядел во вновь притихший огонь.
– На самом деле никаким церном тот колдун не был.

Удача не баловала его. Это было тем более обидно, что амбиций у молодого хосса имелось в избытке. Сидеть на полу с прикованными к стене руками было не очень удобно. Но напротив стояла высокая скамья, и закрепленные по ее углам железные браслеты и бурые пятна, въевшиеся в старое дерево, убеждали незадачливого хосса – его сырой угол не самый худший вариант.
Помощи ждать не приходилось. Гильдия хоссов имела собственный кодекс, гласящий в частности: кто попался, сам виноват. Случались и исключения, но рыжий Фердик, позарившийся на добычу, не соответствующую его рангу, этим исключением не был. Повязали его, когда он пытался отковырнуть драгоценный глаз статуи змееокого Као. О своей участи Фердик старался не думать. Не думать, правда, сильно мешали доносящиеся из соседних камер истошные вопли.
С голодным скрипом отворилась тяжелая дверь. У хосса похолодело в животе, но вместо ожидаемого палача на пороге появилась стройная фигурка, в темных волосах которой – Фердик не поверил глазам – блеснула диадема церны.

Девочка скользила бесшумной тенью. Ни веточки не хрустнуло под ее босыми ступнями, не шелохнулась листва, и даже ветер, внявший просьбе, утих сперва, а после подул в лицо, в сторону относя аромат благовоний, поселившийся в ее волосах. И все же сидящий спиной к ней старый садовник узнал о ее приближении.
– Юная церна Тмеис, – приветствовал он, а затем обернулся, чтобы глянуть в разочарованное смуглое личико. Это была игра. В разных местах подкарауливала церна старика, подкрадывалась с осторожностью дикой кошки, но ни разу не удалось ей застать садовника врасплох. Старик улыбнулся.
– Почему вы не играете в свои куклы? Вам не понравился мой последний подарок?
Тмеис вздохнула. Заговоренная садовником кукла была чудесна. Старый колдун, а Тмеис давно это поняла, и знание это заставляло церну чувствовать себя приобщившейся к страшной тайне – виданное ли дело, колдун и не где-нибудь, а при самом дворе! – так вот, этот старый колдун подселил в куклу мелкого демона. И кукла ожила. Увы, ненадолго. Когда до нее добралась Талис, игрушка тут же сломалась. Демон был напоен кровью церны Тмеис, ради такого дела мужественно уколовшей собственный палец, и ему настрого запретили показываться кому-то еще. Церна собралась испустить второй страдальческий вздох, уже набрала воздуха и неожиданно просияла.
– Научи меня!
Старик оторвался от саженцев.
– Научи создавать живые игрушки, приручать животных и замораживать реку, как это делаешь ты, – повторила девочка требовательно, темные брови сошлись у переносицы, – А не то я скажу родителям, что ты пытался стянуть с меня юбки!
Реакцию колдуна, сидевшего с перекошенным лицом и изо всех сил старавшегося не расхохотаться, Тмеис истолковала по-своему.
– И тебя бросят в яму со скорпионами, – с удовольствием завершила она.

– Значит, о проклятии тебе известно, – заключила Талис. Она сидела на той самой скамье, непринужденно болтая ногами. Драгоценные украшения ее сандалий, искрились в неровном факельном свете.
– Угу, – уныло кивнул Фердик, следя за движением ножек, – Только никаким церном ваш колдун не был. Руки наследницы просил, а ему отказали, вот он и отомстил. Говорят, после этого колдунов в Цитерии невзлюбили. Да только тип тот не единственный колдун, доставший жителей настолько, что…
Прекратив болтать ногами, Талис ударила кулачком по скамейке.
– Не важно, – бросила она, – Ты принесешь мне этот кубок или останешься во власти палача.
Как бы в подтверждение ее слов новый вопль огласил подземелья.

– Неслыханно! – бушевал сиятельный церн, сердито топорща усы, – Ты наплевала на наши традиции! Ты..!
Задохнувшись и не в силах подобрать слов, церн побагровел, казалось, его вот-вот хватит удар.
– Дорогой, успокойся! Где твои капли? – попыталась вмешаться супруга, осуждающе глянув на дочь.
– Уже донесли?
Талис стояла, выпрямившись, ее золотые глаза яростно сверкали. Гнев ничуть не портил черты прекрасной церны, придавая им будоражащую нотку.
– Благодаря вашим тупым традициям я останусь без мужа! Или еще хуже, кубок притащит какой-нибудь урод, вроде того, третьего.
– Урод? – выкатил глаза церн. Жена его ахнула и выбежала вон из дочкиных покоев.
– Да, урод, – подтвердила Талис, – Хосс принесет мне кубок, и я сама вручу его тому, кого сочту достойным.
– Не принесет, – церн, наконец, взял себя в руки, кровь отхлынула от его круглого лица, – где это видано, чтоб вор неудачник справился с тем, что не смогли сделать сыновья благородных семейств, воспитанные воинами.
– Я и не надеюсь особо, но не сидеть же, сложа руки! Это только начало.
– Но дорогая, ведь это правда! Я не ходил за кубком и вот! Боги не дали нам сыновей! Цитерии нужен наследник нашей крови!
– А мне плевать, я замуж хочу! – взвизгнула Талис, схватила со стола вазу и с силой швырнула об пол. Брызнули осколки.
Сиятельный церн проявил удивительную для своей тучности прыть и моментально оказался в дверях, где столкнулся с женой, принесшей пузырек успокоительной настойки. Мгновение спустя вторая ваза разбилась о закрывающуюся дверь.

Тьма была добра к нему, но кто-то по ту сторону этой блаженной темноты очень желал говорить с ним прямо сейчас, а потому окатил бесчувственного Фердика ледяной водой. Звонкая оплеуха довершила дело.
– Ну и жалкий вид, – произнес чей-то голос.
Хосс с трудом вспоминал: сперва он ехал до гор, затем, оставив лошадь, пробивался сквозь густые заросли, покрывающие склоны, а затем… ни чудищ, ни демонов, ни разверзающейся под ногами земли. Кажется, его просто огрели по голове. Героический финал.
– Похоже, сестрица моя вконец отчаялась, раз готова уже и с таким, – вновь заговорил насмешливый голос.
– Сестрица? – переспросил Фердик, открывая глаза. Сильная рука ухватила его за шиворот, ставя на ноги, и перед изумленным хоссом, возвышаясь на целую голову, предстала… ошибки быть не могло: крупнее, не столь изысканной красоты и проще одетая девушка казалась грубой, но все же копией церны Талис.

Шли они где-то в недрах горы. Синеватый огонек, вызванный Тмеис прямо из воздуха, освещал дорогу.
– Я бы и не сунулся сюда, – рассказывал Фердик, шмыгая носом, – но сестра твоя обещала в гильдию сообщить, за каким делом меня того… в храме же. В общем, выхода не осталось.
Он вздохнул. Дело было отнюдь не в набожности хоссов, но строгая их иерархия дозволяла обворовывать храмы лишь хоссам высокого ранга. По сути, обчищая храм, Фердик покушался на право своих старших товарищей, а подобное прощалось лишь в случае успеха. Неудачные попытки обычно карались самими же хоссами. Когда горе-претенденту удавалось скрыться от властей.
Путь завершился в пещере, освещаемой солнцем сквозь отверстие в потолке. Посреди каменистого зала высился алтарь с пустующим углублением в центре. Вокруг стояли шесть статуй, изображающих воинов в дорогих доспехах. Теперь говорила Тмеис.
– Ей просто нравилось меня злить. Всегда! А родители только умилялись младшенькой. Она отбирала мои игрушки. И платья до тех пор, пока я не переросла ее так, что она стала в моих платьях утопать.
Обида на лице Тмеис была детской и выглядела особенно жутко рядом со статуями, которые были…
– Игрушки? – уточнил обалдевший Фердик, указывая на неподвижные фигуры, – Так все это из-за игрушек?
– Ну да, – невозмутимо ответила Тмеис и щелкнула по носу ближайшую статую, выражающую крайнее возмущение на застывшем лице, – Она отбирала мои игрушки, а теперь я отбираю ее. Эти оболтусы очень сердились, когда узнавали, что кубка не будет. А я всех демонов разогнала. И остатки проклятья развеяла.
Странно улыбнувшись, Тмеис звонко чмокнула в губы другую статую, и Фердик утвердился во мнении, что старшая церна совершенно чокнутая.
– Неплохая коллекция женихов, да? И ни один из них не согласился стать мужем старшей церны и настоящей наследницы! – сердито добавила девушка.
– Э! – поднял руки хосс, – Притормози. Ты ведь давно исчезла, да они просто не поверили тебе. Кстати, за сведения о пропавшей церне назначена награда.
– Только попробуй.
– Да я не о том, – поспешно уверил Фердик. Мысль, кружившая уже какое-то время в его мозгу и дарившая смутную надежду, обрела форму.
– Послушай, долго ты собираешься тут торчать? – поинтересовался он.
Тмеис вскинула брови.
– Сестра твоя рано или поздно уговорит папочку послать сюда множество воинов. А не она, так родня этих. Кстати, они живы?
– Вполне.
– Да? А непохоже. Ну и… неужели ты хочешь стать женой одного из таких? Он будет править, а ты? С твоими талантами и моими знаниями хоссов мы могли бы…
Тмеис глянула на тощего Фердика с интересом: неудачник, у него на лице написано, зато впервые после исчезновения старого колдуна-учителя церне будет с кем поболтать. Она перевела взгляд на статуи.
– Пожалуй, за них дадут неплохой выкуп, – понимающе улыбнулась Тмеис.
Избавиться от Фердика она всегда успеет.

Автор: Рапсодия 2-10-2009, 21:02

(...но кошку и сову прёт, иначе бы они здесь не сидели! Вот и сказочке конец. А авторским редакциям по-прежнему конца и края не видно.)

Наедине

"Дракон… Люблю… Театр… Зачет… Целую… Ребенок… Жизнь…"
Я тихонько подкрался и послушал. И, как не раз случалось прежде, улыбнулся.
Порой мне удается это чудо – в невесомом, осторожном прикосновении открыть для себя многоцветный, невероятный, неповторимый мир. Это само по себе – большая радость, но сегодня мне особо повезло. Сейчас, в это самое мгновение я вижу не один, а множество миров, причудливо и необъяснимо сплетенных друг с другом.

Улыбка!
Это чувство ни с чем невозможно спутать. Она, как солнечные лучи, настырно пробивающиеся из-за тучи и только ярче освещающие небо. Я слышу ее звучание – тоненький перезвон бубенцов-колокольчиков – и поворачиваю голову к ее источнику.
Милая светловолосая девушка у окна тянется взглядом к реке, над которой мы сейчас проезжаем.
Дитя, я ничего не знаю о Вас, о том, кто Вы, чем дышите и как живете, но я чувствую, как восторг наполняет Вас при виде…
"Дракон! Водный дракон! От края до края, от истока до устья, от берега до берега и вглубь. Медленно течет по веками проторенному руслу. Греет спинку на солнышке и чуть вздрагивает при ветерке. Какой же красивый!.."
Дракон. В этом что-то есть. Я и сам уже не разбираю, где выдумка, а где реальность, глядя на реку Вашими глазами, ощущая упругость и податливость ее тела, чувствуя вкус и запах ее вод. Спасибо Вам! Вы обогатили меня.
– Простите, – сухой, грубоватый голос с нотками властности и своей правоты.
– Нет-нет, ничего, – и девушка, пьющая реку, дарит свою улыбку солидному сорокапятилетнему мужчине в хорошем костюме, сама не подозревая о том, что тем самым будит в его душе юношеский задор и бесшабашность.
"Матерь Божья, вот это улыбка!.. Срочно! Познакомиться! Пока еще смотрит! Черт! Заработался. Заматерел. Да, акула бизнеса?! Фирму на плаву держишь, а с девушкой познакомиться – шиш тебе! Ни одной мысли в голове. Предлог… Мне нужен предлог! Предлог – наш друг, товарищ и брат!"
Я даже усмехнулся. Признаться, не ожидал от него такой прыти, да еще с оттенком истеричности. Кто бы мог подумать? Кейс, ролекс, КПК. Что же Вы делаете в маршрутке, гражданин хороший?
– Да, Леонид, я в дороге. Нет, общественным транспортом. Машина в ремонте. Именно так: вчера на колесах, сегодня в ремонте. Подробности вне обсуждения. При любом раскладе буду к 10. В 10:30 совещание. Мне нужен весь руководящий состав. На этом пока все, – и он снял гарнитуру.
"Лёнька, друг, с меня бутылка. Прости за официальность, но не на весь же автобус и при очаровательной девушке объяснять: дескать, жене вчера приспичило покататься, в ресторан с подругами зайти… Докатались, девочки. Чтоб им хорошо жилось!"
– Простите, бизнес не признает обстоятельств, а дела не терпят отлагательств.
"Хорошо сказал! А эффект?"
– Должно быть вы правы, – она вежливо улыбнулась и накинула сумку на плечо. – Мне скоро выходить. Давайте поменяемся с Вами местами.
"Черт!"
– Прошу, – он повернулся боком, несколько освобождая проход, и предложил свою руку. – Хорошего Вам дня.
– Спасибо, Вам также, – она проворно поднялась и юркнула к выходу, тем самым пресекая любые попытки задержать, заговорить, познакомиться.
"Черт!"
Он проводил ее взглядом. Меня передернуло – столь молниеносно потускнел и обмяк его мир, столь отчетливо вырезались на этом фоне черты солидного мужчины сорока пяти лет в хорошем костюме с ролексом на руке. Я отвернулся, не в силах наблюдать, как эта самая рука привычно достает КПК из чехла, как стилос методично скачет по экрану. Не в силах слушать и чувствовать его боле.
Я понял, почему он так часто просил прощения.
Я надеюсь, Вы сможете простить себя, гражданин хороший.

– Мама, а меня вчера Коля печеньем угощал, а я отвернулась и говорю ему: "Не хочу!". Потому что он вредный! Он всех девочек в группе обижает. А он мне…
Я не сдержался и рассмеялся вполголоса. Как же все на самом деле просто! Первая симпатия и печенье. Все предельно ясно, без примесей, недомолвок и неопределенности. Печенье и справедливость.
Дети поразительны! А эта четырехлетняя кроха, что сидит у мамы на коленях, поглядывает то на нее, то в окно, то на окружающих, покачивает ножками и щебечет без умолку о самом важном – само очарование!
Юная мадемуазель, я у Ваших ног! Вы расставили все по местам в моей непутевой душе!
– Да, хорошо, милая…
"…еще 150 – в детский сад. Маше зимняя обувь нужна – это еще 250-300. Вадик совсем обносился. Так над ним скоро ребята смеяться начнут. Придется из отложенных взять. И за машинку сесть. Время, время… Было бы время можно и нас с Максимом обшить. Главное, чтобы у него с желудком все в порядке было, иначе… Повторения июня мы сейчас не потянем – только-только очухались немножко. И у свекрови скоро День Рождения. Где же я недавно видела…"
Гадкое, липкое чувство неотвратимости довлеет над Вами, милая… сильная женщина. Как горько мне видеть Вашу обреченность! Прошу Вас…
– Мама, мама, что это?!
Берегите своего ангела-хранителя! Ибо такие круглые, полные беспредельного удивления глаза – еще поискать!
– Что?
Я улыбнулся: она очнулась!
– Вон то, с шариками! – пальчик малышки ткнулся в стекло. – Красный, синий и этот, как его?! Ну знаю же! – она чуть нахмурилась и обиженно выпятила нижнюю губу.
– Оранжевый, малыш. Это цирк.
Мимолетное воспоминание, окутав нас – ее и меня – чем-то бархатисто-теплым, исчезло неузнанным. Но, должно быть, оставленный им след – сладковатый запах согретых солнцем яблок – напомнил ей что-то. Я почувствовал, как радость по капельке вливается в ее сердце, выселяя из него беспокойство и озабоченность.
– Мы сходим с тобой в цирк?
– А там хорошо?
– Да. Там представления: акробаты, клоуны, фокусники, животные разные.
– Клоуны, фокусники, животные, – тихо повторяет девочка. На ее лице отражаются восторг, предвкушение, азарт, томительное ожидание чего-то чудесного, неизведанного, раскрытия тайны. – Арабаты… Ура!! Мы сходим в цирк!!!
Я хохотнул: сама непосредственность!
Мама едва успела подхватить ее, взвившуюся с колен и захлопавшую в ладоши, и послать извиняющийся взгляд парню справа от себя. Впрочем, молодой человек, поглощенный чем-то в своем телефоне, не заметил происшествия.
– Тише, тише, зайчонок! – она прижала дочку к груди и тихо заворковала, успокаивая. – Когда ты была еще у меня в животике, папа и я, мы ходили в цирк. И сколько же там всего было! И слоны, и медведи, и тигры со львами. Высоко-высоко, под самым куполом плясали акробаты. Ты же любишь смотреть, как танцуют. А у акробатов совсем особенные танцы.
Не прерывая первый, она завела второй рассказ. Для себя. Слышный мне.
Я давно забыл, что такое смущение, но что-то в ее мыслях… или в ней самой? Я хотел отвернуться, хотел перевести свое внимание на кого-то другого… Я хотел увидеть ее мир во всей полноте и красоте. Тем и оправдался.
"А он держал меня за руку и все порывался поцеловать. Смешной! Или животик погладить. А животика-то тогда и в помине не было – три недели всего! Мы только-только узнали. Ой, Максим, какой же ты шальной стал! Хорошо, что Вадик тогда у бабушки был, а то сильно бы забавлялся с твоих: "Сладкую вату хочешь? А шарик из пуделя? То есть пуделя из шарика, конечно!!" Сороковник стукнул, а все туда же! Мальчишка!!"
Она тихо и светло улыбалась, глядя в окно и гладя дочуркину головку.
– Да, мы обязательно пойдем в цирк, воробышек. Все вместе, вчетвером, – и, немного помолчав, добавила: – Хочешь сегодня на ужин запеченную рыбу с овощами?
– Папину любимую?
– Да.
– Хочу!
– Тогда я приготовлю.
"Я люблю тебя, Максим!"
Я прикрыл глаза и едва слышно, одними губами прошептал: "Спасибо!.." И вдохнул прекрасное, сияющее глубинным светом чувство, преисполненное нежности и доброты.
"Мой нежный котенок! Мои светлые очи! Как мне тебя не хватает! Возвращайся скорее! Жду тебя очень! Целую щечки, носик и лобик, глазки, реснички… Твой Серега"
Слеза медленно покатилась по щеке, а мне вспомнилась старая песня о любви, которая пребывает с нами повсюду, которая восстанавливает веру, которая…
- Эй, хозяин! Глянь: новая СМСа! И какая красииивая!!!
Я усмехнулся, поражаясь непостижимому – любви, втайне объединившей двух совершенно чужих людей: любящую женщину и влюбленного парня – случайных попутчиков в общественном транспорте.
Он усмехнулся, поражаясь и любуясь своей возлюбленной.
"Ни в чем не даешь мне спуску, да?! Упрямица моя ненаглядная! А в губки, говоришь?! Что же, я тоже не промах! Иначе ты бы меня не выбрала, так ведь?"
Его пальцы побежали по клавиатуре, набирая ответное послание. Я же сделал нечто совершенно глупое: вытянул шею, стараясь глянуть ему через плечо – на экран мобильного. Как будто я мог что-то увидеть с такого расстояния. Как будто мне нужно было смотреть.
"И губки, бесспорно, лобзаю украдкой. Но жарок мой пыл – не влюбись без оглядки!"
Он откинулся на спинку кресла, невидящим взором блуждая по лицам, думая о ней.
"Может быть и нам пойти в цирк? Нет. Лучше приглашу Танюшку в театр. Меньшиков приезжает – ей наверняка понравится. После можно по парку прогуляться. А там, кто знает, может быть ко мне зайдем…"
Мерзкий насмешливый голосок, повествующий о красииивой СМСе, прервал его размышления. Я затаил дыхание в предвкушении. Эта пара по-настоящему заворожила меня.
"Мне? Остеречься?? Что ты несешь?!! Люблю тебя крепко. Влюблена – ни на грош!"
Браво, леди! Браво! Кавалерам негоже погрязать в бесплотных мечтаниях! Ибо они охлаждают сердце и притупляют ум. Вам же, молодой человек, я хочу сказать, что верю в Вас и Вашу способность измыслить достойный ответ, которому под силу усмирить крайне довольное негодование Вашей дамы!
"Отличного тебе дня, мой хороший! Твоя Татьяна"
Впрочем, похоже, прекрасная леди оказалась еще и достаточно мудра, сумев вовремя закончить игру.
"И тебе солнечного, любимая!"

Взбодренный я огляделся по сторонам, прислушался.
"Что позовет тебя в полет,
Мой добрый друг?
Случайный ветер,
Что рожден за далью вод?
Иль сердца стук
Отпустит в путь?
Не трусь!.."
Рифмы не даются, строки наметившегося стихотворения ускользают. Их ли то вина? Или молодого человека, стоящего рядом с ней, чьего внимания и приглашения к знакомству она так ожидает? Но он не замечает ее. Он в мыслях о другой и о нелепой ссоре, которая грозит стать последней в их "истории". В наушниках звучит Цой.
Неподалеку от них студент зубрит конспект друга и тихо материт преподавателя, убежденного в важности своего "даже не второстепенного – третьесортного" предмета. Друг же мирно спит, вжавшись в кресло.
Дальше – мужчина с ничего не выражающим лицом и рутинными, вялотекущими мыслями.
Дальше… Дальше моя остановка. Время пробираться к выходу.
– Разрешите. Извините. Пропустите. Спасибо.
Я выпрыгнул из маршрутки и замер, подставив лицо солнцу. Медленно, с наслаждением вдохнул, вспоминая каждого.
"Улыбка… Чайки… Тоска… Экология…. Дрёма… Былое… Мечта…"
Я лишь тихонько подкрался и послушал. И, как не раз случалось прежде, улыбнулся.
Порой мне удается это чудо – в невесомом, осторожном прикосновении услышать человека, оставшегося наедине с собой. В этом уединении я черпаю бесценный, неповторимый опыт, который дарит мне надежду и силы двигаться вперед. Он учит иному взгляду на себя и каждый раз преподносит новые ответы на мои вопросы.
Сегодняшняя встреча помогла мне узнать себя в каждом из Вас, а Вас в себе. Я радуюсь и огорчаюсь вместе с Вам и за Вас. Я погружаюсь в чувства и переживания, мысли о повседневных заботах – Ваших ли, своих ли. Утонув, я растворяюсь, исчезаю из бытия. Я пугаюсь того, что, быть может, навсегда потерял себя. Тогда я начинаю понимать, что, сам того не желая, украл у себя что-то предельно важное: позабыл, кто я, куда я иду, кого люблю. И вот тогда я вновь постигаю простую истину:
Я есть! И это прекрасно.

Автор: Рапсодия 2-10-2009, 21:04

(А еще авторская редакция тоже могла что-нибудь похитить. Или кого-нибудь.)


В обмен

Дверь из библиотеки бланков и заявлений ехидно замерла, не поддаваясь больше на увещевания. Мужественно выдохнув, человечек принялся протискиваться в щель. Успешно. Но не с первого раза.
Невысокий, с полностью лысой головой, наивным взглядом и светлыми, как у какого-нибудь кальзоха глазами. В общем, со всем тем набором признаков внешности, поведения и одежд, которые свойственны дипломированному представителю полуестественных наук, учёному первого ранга с мировым именем Си-классификатора.
Но даже после подвига с дверью, человечек не мог позволить себе расслабиться. Не переводя дыхания он согнулся, одновременно, в низком поклоне владыке библиотечных чертогов (по совместительству, хранителю всех подписанных членских карточек), чей силуэт всё ещё виднелся в дверной щели, и мучаясь невыносимой тяжестью бумаг и бланков, что монолитом возвышались над его головой на целый дюйм!
От стараний лицо человечка, казалось, застыло. Он сумел каким-то образом закрыть дверь и развернуться к коридору, прежде чем громогласная звуковая волна сбила его с ног, припечатала о стену, вжав между ней и стопкой бумаг как пингвина, не совсем понимающего, как он мог очутиться между двумя кусками булки вот этого вот гамбургера.
- Коуфиц! Вы снова взялись за старое!
Отчаянно поймав самыми кончиками пальцев достойно планировавший прочь листок, учёный рискнул выглянуть из-за кипы документов и с ужасом уткнулся взглядом в грозную фигуру ректора. Высокий, тонконогий, с массивной шеей и щеками джентльмен буравил взглядом подчинённого, обвиняющее уткнув руки в бока.
- Д-да, сэр?
Остальные учёные и служащие, находившиеся в зале, боязливо вжали головы в плечи, вслушиваясь в грозный разнос, учинённый ректором. Он резко взмахнул рукой, наотмашь проведя ею перед учёным, так что тот вздрогнул.
- Вы опять не заполнили пятый параграф ежедневного плана. Каждый месяц вы хотя бы раз это допускаете!
- В-виноват, ректор? – негромко пискнул учёный. Настолько негромко, что его не услышали.
- Вы же знаете, что только точное ведение документации, дословное, добуквенное может дать науке шанс(!) двигаться в будущее, - ректор возвышенно уставился в потолок, надеясь хотя бы там увидеть тень понимания. Увы, ни в серых балках казённого помещения, ни в лице отчитываемого подчинённого искомого не обнаруживалось.
- Далее, в последнем эксперименте позавчерашнего дня после тщательного перерасчёта мы обнаружили, что вы совершили ошибку! И вместо трёх капель жабьей пыльцы использовали три с половиной!
- Виноват, сэр, - ещё тише и жалобнее протянул учёный, опустив голову.
- И это не говоря уже о том, что вы на целых полчаса пропустили ранний срок сдачи отчётов по результатам эксперимента с оклидианскими сушеными бабочками. И после этого вы смеете стоять здесь с таким уверенным видом и даже не имеете совести сказать хотя бы «виноват, сэр»?! – ректор буквально прожёг взглядом подчинённого.
Тому только и осталось, что ещё раз произнести:
- Виноват, сэр…
Взмахнув рукой, ректор резко развернулся и, повернув голову в профиль к учёному, резюмировал:
- Вы вряд ли достигнете высот с таким отношением, Коуфиц. Это всё, - и под триумфально замершую тишину зала удалился.
Только через десяток секунд учёный сумел отодвинуться от стены. Первым делом он посмотрел на остальных коллег. Но оказалось, что никто не обращал на него внимания, погрузившись в свои дела. Человечек собрался уже снова опустить голову и с несчастным видом пойти на своё рабочее место, но тут его взгляд привлёк чей-то поднятый вверх большой палец. Ласса, учёная его же категории, поманила его к себе.
- Ты такой смелый, - едва слышно прошептала она. – Ты так уверенно держался перед господином ректором. У меня бы на это никогда смелости не хватило.
Человечек моргнул и смущённо улыбнулся.
- Правда-правда, - подал голос сосед Лассы и одобрительно сжал кулаки.
- Коуфиц, ты герой, - раздался голос с другой стороны от Лассы.
- Речь, - шёпотом принялись призывать коллеги. – Скажи речь! Как тебе удаётся быть сильным?
И пусть это был лишь шёпот, но это было не хуже, чем самые настоящие овации. Человечек приосанился, положил бумаги на свободное место столика, торжественно обвёл взглядом коллег, решительно открыл рот и исчез.

Сознание возвращалось медленно и поначалу приносило картинки странные и непонятные. Например, взлохмаченное нечто с кругляшами-очками, веснушками и пронзительным взглядом васильковых глаз, а ещё руку, в которой был зажат шприц.
Последнее обстоятельство, кстати, и вернуло учёного к реальности. Ойкнув и ухватившись за уколотое место, он резко сел.
- Гениально! – волна эмоций так и ударила его в лицо.
Кажется, галлюцинация оказалась реальностью. В распахнутом халате учёного, высокий как каланча, худой, с огромным комплексом положительных эмоций, перед ним буквально взлетал, сдерживая энтузиазм… Кто?
Человек вздрогнул, и был тут же схвачен за руку, которую тут же затрясли.
- Коллега! Коллега! Поздравляю! У нас всё получилось! Эксперимент по переносу разума из одной вселенной в другую удался!
Человечек охнул и был за ту же руку сдёрнут со стола, и буквально полетел как шарик с гелием вслед за одержимым коллегой по лаборатории. Радужные склянки, колбы, перегонные аппараты и камеры преобразований, стеллажи с парящими над ними справочниками, фотографии семьи, с симпозиумов и с рыбалки и, о ужас, совершенно пустая полка деловой документации.
И владелец этих вещей ещё умудрялся по ходу дела всё объяснять ошеломлённому Коуфицу.
- Целый месяц я разрабатывал машину, которая способна перебросить разум из одной вселенной в другую. И сегодня у меня всё получилось! Я назвал его малышкой Люсси, - учёные резко остановились перед аппаратом, напоминавшим трёхметровый тостер, и со счастливой улыбкой похлопал «тостер» по боку. Человечек с удивлением посмотрел на него и открыл было рот, но его уже тащили дальше.
- Это мой первый удачный опыт. Я настраивался на самые сильные сигналы, и, как показала практика, в ста случаях из ста первым реагирует разум самого гениального из людей вселенной. Я их всех сфотографировал.
- Первый удачный? – выдавил из себя человечек. И замер, вглядываясь в фотографии. На фотографиях были изображены коврики с глазами, одномерные профессора, статически непостоянные учёные. – А вот этот, - хозяин лаборатории ткнул пальцем в фотографию кошки, - приобрёл страсть к валерьянке. Пришлось их всех срочно отправлять домой, где они смогли восстановить свои личности. И я так рад, что мой опыт, наконец, удался. И мы сможем обменяться достижениями! Это невероятно!
- Как вас зовут, сэр? – учёный решил рискнуть, глядя на своего немного странного коллегу.
- Шух! А вас, коллега?
- Коуфиц, - смущённо представился человечек. И снова его рука попала в руки этого профессора, принявшегося шумно трясти её.
- Это честь для меня, профессор Коуфиц, - учёный метнулся к одному из столов, что-то ухватил на нём и тут же передал это гостю. – Вот, это запись всех моих тренировок игры на банджо, моя любимая запись.
Привычный к отчётам, составленным в должной форме, человечек воспринял маленький дискообразный предмет с блестящей поверхностью как маленький дискообразный предмет с блестящей поверхностью, но всё равно на его лице начала расплываться улыбка. Ведь это был его первый подарок в жизни.
Поэтому и не заметил, как учёный уже сменил халат на небрежно наброшенную куртку и, снова ухватив коллегу за руки, потащил прочь. Диск с тихим звяканьем упал на то самое место, где Коуфиц сидел.

- Я хочу, чтобы вы лично убедились, коллега, в безграничности человеческих мыслей. Первый во всём космосе резонатор положительного настроения, которое умеет смещаться сквозь время и через пространство.
Они спешили на всей скорости, которую только развивали ноги Шуха, лавируя между празднично одетыми и настроенными людьми (мнение летевшего следом как пробка Коуфица в данном случае не учитывалось). Флаги, дудки и серпантин пугали несчастного учёного, попавшего в совершенно незнакомый ему мир.
- Ох! Обходите его слева, слева! – рука, державшая до этого Коуфица, разжалась, а вместо неё прямо над профессором навис слон. Надувной, синий, осуждающе поднявший хобот. Охнув, человечек сделал шаг назад, наткнулся на седобородого джентльмена и бросился куда-то в сторону, пытаясь выбраться из толпы.
Впервые он оказался в совершенно незнакомой обстановке. Согласно инструкциям, ему следовало замереть на месте как мышь и ждать, пока должностные лица не разрешат сложившуюся проблему. Но ведь ещё несколько секунд, и слон бы запросто коснулся его! И это в тот момент, когда весь мир борется с надувными инфекциями!
Коуфиц резко остановился, пытаясь отдышаться. Он понял ещё одну страшную истину – за всем этим безобразием его коллега умудрился раствориться в толпе. Или Коуфиц сам от него отстал.
Сиротливо озираясь по сторонам, профессор медленно побрёл мимо шедших по тротуару людей в сторону ближайшего дома. Там ему показалось спокойнее. И, может, его всё же найдут? Он так озирался по сторонам, что едва не наткнулся на остроносого юношу, с улыбчивым взглядом и протянутой для рукопожатия рукой.
Коуфиц смутился ещё больше. Ведь пожимать кому-либо руку – это оказание чрезвычайной чести старшего к младшему. Он не был уверен насчёт статуса этого юноши, но сам факт, что ему открыто протягивают руку… Коуфиц неуверенно потянулся в ответ и схлопотал зонтом по голове.
- У-у-у!
- Ну дитё малое, совсем уж, - раздался незнакомый голос.
Невысокий старичок встал прямо перед учёным и махнул тростью.
- А ну кыш отсюда!
Улыбчивый юноша улыбнулся ещё шире, взмахнул крыльями и, набрав небольшую высоту, примостился на ближайшем фонаре. Старичок же повернулся и сверху вниз посмотрел на профессора:
- Ну вы бы ещё предложили ему трубку. Кто же пожимает вот так вот протянутую руку? Он же запожимал бы вас до обморока! – учёный открыл и закрыл рот, вытянувшись в струнку и надеясь, что гнев этого явно начальника обойдёт его стороной. И потому только ойкнул, когда его снова ухватили за локоть и потащили куда-то. – И если мы ещё припозднимся, то я вас лично сдам певчему хору, mon ami.
Они добрались до широкой, открытой солнцу и небу площади, в центре которой стоял огромный камертон, а вокруг кружились в хаотическом хороводе нетерпения сотни и сотни самых разных людей. Крылатые пожиматели, седобородые старички, низкорослые старички, бесшабашные профессора, бабушки с корзинками, форварды сокерных команд и прочие, настолько прочие, что глаза у Коуфица разбежались, а сам он едва не упал назад, но уткнулся во что-то, что тут же хлопнуло его по плечу:
- А вот и вы, коллега, - подняв взгляд учёный узнал своего давешнего призывателя, Шуха.
Над толпой пронесся волной общий вздох. Обратный отсчёт на большом экране:
- ТРИ! – сотни, если не тысячи ртов громогласно повторили число.
- ДВА!
- ОДИН!
А на цифре ноль вселюбимый мэр поднял вверх небольшой молоточек и с чувством тюкнул в самое основание камертона. И как по команде гром всеобщих оваций захватил площадь. Неизвестно, конечно, было ли таково воздействие волн камертона или всего лишь было результатом хорошего настроения всех присутствовавших там, но когда оба, Шух и Коуфиц, вернулись домой, оба чувствовали себя замечательно, держали в руках воздушные шарики и доедали сахарную вату.
- Это было бесподобно! – Шух буквально лучился энергией.
- Ага, - тихо улыбаясь кивнул Коуфиц. Ведь это был самый лучший день в его жизни. Жаль только, что надо будет возвращаться назад.
- …Так что я считаю, что теперь моя очередь быть похищенным. Согласны?
- Что? – замечтавшись, Коуфиц пропустил почти целиком фразу этого странного человека и теперь от смущения едва не уронил сахарную вату на стол.
- Я говорю,- повторил ничуть не смущённый учёный, что полечу с вами, чтобы сделать обмен опытом более полным.
Несколько долгих секунд Коуфиц стоял на месте, замерев и всё больше и больше бледнея. Казалось, что он буквально слышал рокочущий голос ректора и тот ужас, который охватит его мир от одного только вида этого существа. Они будут поражены. Очень.
На этой мысли взгляд человечка просветлел. Он улыбнулся и, шаркнув ногой, открыто посмотрел на своего нового друга:
- Это будет здорово.

Автор: Рапсодия 2-10-2009, 21:07

(А у Рапсодии 400 сообще А у нас уже более двадцати авторских редакций!)

ВНЕ КОНКУРСА

Похититель

Мелодия с мобильника, двадцать минут метрополитена. Ветер в лицо, ветер в ворот кофты и куртки. Снег. Дождь, сильный или просто изморось. Облезшие стены родных домов, монолит дворца спорта с фонтанчиками для влюблённых и неформалов (у молодых оба случая пересекаются часто). Ежегодно изрисовываемые стенки гаражей. И безусловно люди, люди, люди.
Одиннадцать месяцев в году я вижу эту картину во всех возможных красках день за днём, не считая выходных. И один месяц – только когда выхожу в гипермаркет.
К сожалению, нельзя обойтись без общества. Нужно работать. Работать, чтобы иметь деньги для жизни. Ну и как-то отвлекаться от основной цели моей жизни. Ведь я легко мог бы найти работу через Интернет. Да. В этом слове заключена вся моя жизнь.
Наверное, вот так начинают записки многие сумасшедшие. Я постараюсь вас разочаровать. Психически я совершенно нормален. Мне нравится моя работа, а связана она с тем, что я составляю рабочие графики и принимаю отчёты об их выполнении, а порой и сам выезжаю на место работы. Основные клиенты нашей фирмочки – жилищные хозяйства и мелкие перевозчики, но этого хватает, чтобы я, например, мог жить спокойно в своей не-столице. Мои приятели ещё с учёбы и с первого места работы всегда рады встретиться, чтобы заглянуть и в бар, и в бильярд, в музей кино и в театр. Более того, время от времени я им сам звоню. Ну и я совершенно не прочь, прогуляться по берегу реки или какой-нибудь улочки, в размышлениях глубоких и конечно же важных.
Но всё же это не моя жизнь. В ней не интересно, а порой и очень даже грустно. Если бы я был «кавайным» блондином или «гламурным» учёным, то назвал бы это депрессией. А так всего лишь время, которое кажется, уплывает сквозь пальцы. И что касается девушек, то хотя я встречал их в количестве не одна и даже не две (и даже не три и не… сами продолжите) штуки. Но (не надо «но», если «что касается») внутри пока ещё ничего не переворачивалось, чтобы чувствовать ту самую радость.
В Интернете всё по-другому. Я администратор на самом популярном литературном и словесно-игровом сайте рунета, Brelk.ru. У меня есть собственный форум для близких. Веду литературный дневник. Есть любимые увлечения – помимо того, что я пишу, я увлекаюсь японской массовой культурой, в частности, её графическими проявлениями. Даже учу потихоньку кандзи. С месяц назад, например, купил чёрную тушь и длинные листы, чтобы тренироваться. Наверное, скоро попробую. Наверное.
В моей аське и скайпе прописалось несколько сотен хороших людей. Многие из них работают, некоторые ещё учатся, кое-кто уже сидит на пенсии (да, в мире встречаются и такие). Двое последних – бывшие военные и друзья. Они мне рассказывают истории о своих рыбалках и летних походах, а иногда, по страшному секрету, байки из своей прошлой жизни.
И, если теперь оторваться от исторического экскурса и вернуться в момент «сейчас», то оно совершенно ничем не отличается от всего описанного. Я сижу над текстовым документом, печатаю этот текст и думаю.
Наверное, если бы я писал на бумаге, то было бы заметно, что на прошлой фразе мне пришлось сорваться с места к плите и попытаться спасти дожаривавшийся картофель с котлетами. Котлеты – «гуманитарная помощь мамы. Картошка – героическая обработка хладных тел корнеплода.
Желудок предательски урчит, заставляя искать выход. Поесть-то я поем, но явно ухвачу углей внутрь больше, чем хотел бы.
Вот. Всего этого на бумаге не видно. Также как не видно того, как медленно пальцы касаются клавиш. Настроение странное. Помните про тех двух бывших военных? Ну так вот, они ко мне приезжают в гости. Не совсем ко мне, правда, их пригласил какой-то закадычный друг, у которого они и остановятся. Но всё равно. За мои годы это не первый раз, когда ко мне кто-то приезжает, но почему-то всегда я нервничаю так, как, кхм. Ладно, так как это прочтут, то промолчу. Надеюсь, вы меня не поняли «^ _ ^».
А ещё я начал бегать. С сегодняшнего утра. Проснулся на полтора часа раньше обычного, пробежал по одной улочке и в результате едва не опоздал на работу – и только потому, что лежал пластом и пытался отдышаться.
И надо будет ещё бежать вечером, так тренер посоветовал. Мол, только так и можно хороших результатов достичь. И хлеб из рациона исключил. Как я завидую тем, кому этим заниматься не надо. Мне, к сожалению, есть один выбор. Или я этим займусь, или потолстею окончательно.

Приличия ради сделаю отступ. Я вернулся с бега и уже успел полежать пластом и сходить в душ. Теперь думаю дальше. Вот посудите сами, чего не хватает для счастья? У меня есть своя квартира, есть Интернет, есть деньги, есть друзья и есть увлечения, которыми я могу без проблем увлекаться. В идеале не хватает только любви, но это из капризов. Может будет, может нет, от этого плохое настроение бывает только по четвергам и вечерами воскресений. Одним словом – круто. Всё совершенно удалось. Так в чём же дело? В качестве эксперимента сегодня днём я ходил с приятелем на мост, пили кофе и смотрели на проезжающие под нами машины. С ним было классно, но ощущение неполного мира осталось. Может, проблема в том, что вкусно поесть не удалось? Или в том, что завтра опять на работу?
Только как это определить? И, что важнее, что с этим делать?
Такое ощущение, что кто-то украл часть меня и теперь прячет. За милыми сердцу делами я не вижу того, ради чего стоит не просто жить, ради чего стоит стремиться жить.

Прошёл день. И неожиданно случилось худшее. Дневник, держись, ты не ожидал, что попадёшься в руки такому «везучему» владельцу. Да и вас, читателей, попрошу об одном. Крепитесь.
В чём дело? Да ни в чём почти. Я влюбился. А началось всё с того, что те старички-военные всё-таки приехали. Более того, не знаю, какие они задействовали там связи, но нашли они меня буквально на работе, забрали с неё и свозили в дорогущий ресторан Глэдвин. И, вы знаете что, чтоб я был таким старичком в их возрасте! Оба выше меня, подтянутые, улыбчивые, с хорошим настроением и умом, острым, как я не знаю что.
Но хуже того, с ними можно говорить и в реале! Причём не хуже, чем по аське. В жизни мы (вернее, они) нашли гораздо больше тем, а вели себя так непринуждённо. Что им хотелось доверять. Настоящие разведчики.
Они попросили об этом не распространяться, хе-хе.
Вот только их характер. Очень скоро я им признался о том, что бегаю. Так мы прямо из ресторана, не выпив и одного (1!!!!) бокала вина, приехали на такси на какой-то стадион, где тот самый норматив все втроём и отбегали. Я хочу домой! Нет, конечно, я сейчас дома, но я хочу домой. Они и завтра пообещали меня с утра встретить. А с учётом, что гостят они в городе почти полную неделю, то… посочувствуйте мне, ладно? Я научусь бегать.
Когда мы добегали второй километр (они сжалились надо мной, чудо из чудес), вместе с нами остановилась и одна девушка. Конечно, виноваты в том, что мы познакомились, эти парни (не могу их больше называть стариками!), но… вам когда-нибудь так улыбались? Вот так, чтобы внутри всё крутилось, прыгало, мелькало и шампанским стучало по мозгам?
Это… не рискну назвать любовью, но я не знаю, как это назвать иначе. Восторг и эйфория! Если бы только не завтрашняя работа и не эти парни с утренней пробежкой.

Уммм. Умммм. Сегодня воскресенье. Вечер. Я… в замешательстве. Если прошлый день, когда я писал свои заметки был средой, то получается, что весь четверг, пятницу, субботу и почти всё воскресенье Я НЕ ПОДХОДИЛ К КОМПЬЮТЕРУ! Мы бегали. Мы ходили в кафе. Инна (помните? Та самая девушка, с которой я бегал) оказалась замечательным человеком. Она занимается вёрсткой «Компьютерной газеты», в свободное время увлекается гитарой и поями (так называемое фаершоу, в котором крутятся длинные палки, на концах которых горят огни, вот, а тренируются перед всем этим при помощи поев, или иначе длинными тонкими сетками, чем-нибудь утяжелённые на концах). Ещё она учится заочно в лингвистическом. И у неё совершенно очаровательная манера улыбаться во время разговоров. Мне кажется, что рядом с ней становлюсь живее. Завтра, кстати, иду к ней вечером в гости. Она тоже живёт в своей квартире.
В общем, как-то, грустить стало сложнее. Что касается тех ребят, то Артём и Антон оказались, кхм. Ну, в общем редкий случай с божьей коровкой. Надеюсь, вы меня тут тоже не поймёте. А так они классные. Уже на второй день они знали о городе больше, чем я за все свои годы жизни тут. Они водили нас с Инной в театр ,но не на сами пьесы, а на репетиции. Более того, мы сами в этом участвовали. Не роли, конечно, но в качестве массовки, а потом я запускал музыку, а Инна играла со светом и огнями. А ещё у нас в городе нашёлся шокобар, где продавали вкуснющий какао и горячий шоколад. Да, считаю, что в таких заведениях к каждой порции шоколада полагается кусочек хлеба. Пусть небольшой, но это… это фишка. Это стиль. Это как тот оттенок, который придаёт картине завершённый вид.
Наверное, я счастлив. Так много всего. Если я не путаю, то у нас с Инной всё получится. Ну… Я ей, наверное, тоже нравлюсь. В крайнем случае, у меня будет ещё один друг.

Ошибся. Ммммм. Очень вкусно ошибся.
Не появится у меня ещё одного друга. Поясняю, сегодня понедельник. Вечер. И я поцеловал свою девушку. А потом она поцеловала меня. Всё прочее не столь существенно. Цветы, ужин, музыка, которую мы пели и играли сами, морозный воздух на крыше почти до полуночи. И я даже успел на транспорт. Если ещё и не простужусь, будет совсем здорово.
Послезавтра я её приглашу к себе. Надо убраться в квартире. Чёрт!!! Здорово.

Дорогой дневник и милые моему скромному сердцу читатели, здравствуйте. Позвольте поздравить вас с очередным воскресеньем. И позвольте немного посбрасывать вам на головы моё плохое настроение.
Я люблю её. Вот так просто. Но она похитила всё моё время. Совершенно! В смысле, если я раньше сидел за компьютером и играл, то теперь сидим с ней вместе. Если раньше я гулял когда хотел и с кем хотел, то теперь надо предупреждать. Достаёт! Хуже того, она даже не устраивает скандалы и не говорит ничего, но у меня будто сидит в голове такая установка, что если я не посоветуюсь со своей второй половинкой, то… Я ненормальный?
И старики уехали. То есть спросить помощи у кого-нибудь нельзя. Можно, конечно, вспомнить про старых приятелей, только… почему-то не хочу и всё. Мне снова плохо, снова мир вокруг меня не мой.

Старики таки дали мне подзатыльник. Правда, только по скайпу, но не важно. Я снова улыбаюсь.
Знаете в чём прелесть? Мир есть всегда и ты из него никуда не исчезнешь. Поверни проблемы, чтобы получать от них удовольствие.
Звучит как сентенция, но я попробовал. Я вернулся за компьютер. Полностью. Стал более холоден с посторонними, строг. Делаю только то, что мне нравится. Теперь не я ищу людей, а они ищут встречи со мной. И не я оправдываюсь перед Инной, она сама ищет повод, чтобы встретиться. Только ведь у нас ничего не получится, просто потому что-либо я ей, либо она мне будет делать больно. Скоро она это сама поймёт.
По сути, я украл у всех их внимание. Они сами ищут меня. Может, это не хорошо, но как иначе быть честным с собой и с остальными?
Надеюсь, что я прав.

Автор: Рапсодия 2-10-2009, 21:08

(Близится финал. Авторские редакции трепещут.)


Дракон.

Когда Вайоминке проснулась, позднее солнце уже вовсю светило сквозь карминно-красные шторы. Чужие шторы. Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить прошедший вечер. Вспоминалась родная кровать, игрушка из набитой соломой ткани, запах уютной домашней пыли. Здесь пахло прохладой, жасмином и чистым камнем. Она в панике подскочила с кровати. Длинный алый наряд с бахромой, шуршащий шелк покрывал, круглая комната с высокими арками комнат, едва уловимый сквозняк. Винтовые ступеньки вниз. Небо за окнами. Вайоминке не сразу нашла домашние туфли, но успела отпрыгнуть от собственного отражения в зеркале: огромные испуганные глаза, платье это чужое... За окном были облака и кусочек сада, и внизу облаков было больше.
Впору было сесть на ступеньки и тут же заплакать, но она была сильной и взрослой, а потому только прикусила согнутый палец, спускаясь вниз. Круглые холлы были просторными и пустынными. Даже мебель стояла в них редко, будто каждый шкаф надеялся получить для себя отдельную комнату. Последний холл тремя арками высыпался в сад и одной - в долгий каменный коридор, и было бы вернее пойти туда... Но ветер нес с собой запах солнечной зелени, сладкие ароматы цветов и тепло. Вайоминке решила все-таки заглянуть туда - вдруг хозяева тоже вышли?
Здесь было тихо и хорошо, и даже цветы росли вольно, как Вайоминке любила. Запах трав кружил голову, а насекомый стрекот сливался с шумом, похожим на отдаленный прибой. Это листья бились о ветер. Хотелось свернуться калачиком и заснуть, но взрослая сильная девушка справилась с искушением, и отправилась дальше. Искать хозяев.

Не нашла она их ни на второй, ни на третий день. Коридор кончался запертой дверью, а обаятельный сад - глухими высокими стенами. Еда появлялась иногда в третьем зале, мусор исчезал откуда угодно, стоило отвернуться. В гордых шкафах были книги и новые платья. Красный был любимый цвет Вайоминке и она перемерила почти все. Все они подошли. В книгах были красивые сказки, рассказы о волшебстве и легендарных чудовищах, романтические истории о принцессах далеких стран. Но ей больше нравилось не читать, а лежать в саду, или наблюдать за облаками из верхней комнаты башни. Здесь всегда было солнечно и прохладно, но ниже, за высокой садовой стеной, иногда шли грозы и молнии метались с одного края облака на другой. Иногда казалось, замок, башня и сад стоят прямо на облаке.
В один прекрасный день в четвертом зале появился котенок. Он обещал стать пушистой кошкой, и уже чем-то напоминал меховой помпон от зимней шапки. Он был светло-серый, как снег ранним вечером, и с ясными пурпурно-голубыми глазами. Вайоминке так и назвала его: Вечер. Зверек был ласков и не приучен ни к палке, ни к мокрой тряпке, и одинокая девушка тоже привыкла его баловать.

День проходил за днем, и Вайоминке давно перестала считать проведенные в башне ночи, но этот день был особенным еще до рассвета. Котенок и его девушка оба проснулись задолго до утра от грома. Вечер спрятался под кровать, а Вайоминке подошла ближе к проему и замерла, не отрывая глаз. На полнеба рассыпались перламутровые волны сияния, и разноцветные радуги искрились от них так быстро, что оставались в зрачках лишь воспоминанием о самих себе. К горизонту перламутр розовел, а затем заливался чистым пурпурным светом. По стенам замка скользили эфемерные разноцветные блики. Вайоминке высунулась наружу, чтобы увидеть рисунок на главной стене... И шарахнулась снова внутрь, прижав к груди руку и успокаивая дыхание.
По гребню стены шло чудовище. Четыре ноги, крылья, хвост - почти как дракон из легенды. Только драконы были изящны и легки, на огромных распахнутых крыльях, и глаза их излучали свет настоящей ночи. Этот больше походил на огромную мертвую лошадь с укороченными ногами и игрушечными рюшами крыльев на грузных плечах. Существо, подергиваясь, шло по краю стены и Вайоминке невольно зажмурилась, представив, какой грохот будет если оно упадет. Существо обогнуло угол, и постепенно исчезло из вида.
Вайоминке задернула штору и на ватных ногах побрела к кровати. Снаружи еще бушевало зарево радуг, но ее оно больше не волновало.

Хрупкая неизвестность и похожее на сон одиночество в пустой башне закончились этим утром. Вайоминке не вышла в сад, и не стала читать на окне с котенком поперек книги. То, что раньше казалось ей сонным, странным и безопасным, теперь таило неведомые злодеяния. Зачем ее держат тут, рядом с чудовищами? Что ей готовят? Кто они, эти владельцы? Вайоминке чувствовала тошноту внутри. Ей нравился красный цвет и ветер, немыслимое среди сестер и братьев спокойствие. Она любила сад и прикасалась к нему всем сердцем. Так что теперь даже сердце было запятнано. Хотелось есть, но и пища из третьего зала была отравлена “мертвой лошадью”. Вайоминке закуталась в алый наряд с бахромой, и решила сидеть наверху пока не умрет... Или пока ее не заберут отсюда. Первый день было очень голодно, но потом и это прошло.

А на третий она проснулась от звука шагов. Человек, зашедший к ней внутрь, тоже выглядел немного чудовищно - сутулый, потрепанный, с как-то неправильно сросшейся правой глазницей. На нем было много шрамов: большой на щеке, маленькие на открытых руках, несколько рваных - на жилистой шее. Он был похож на куклу, отобранную у злого ребенка и аккуратно сшитую снова. Вайоминке спряталась за кровать и котенка. Человек поднял вверх руку с открытой ладонью. На ладони тоже был шрам. Потом человек извинился.
Вайоминке он пугал почти что до слез, особенно когда извинялся, и она сразу потребовала ее вернуть. Человек сказал что сделает это, но только если она не передумает до утра. В предложении ей почудилось что-то не до конца пристойное, но мужчина пообещал, что трогать ее не станет. Потом он сел на кровать и одной защитой у нее стало меньше. Посмотрев на котенка, Вайоминке сдалась и согласилась дослушать.

Мужчина оказался владельцем этого места. Он наблюдал Вайоминке, и он старался создать для нее приятный дом. Ему нужна жена, но по доброй воле, и Вайоминке одна в саду ему лучше, чем несчастная Вайоминке. Он ждал случая познакомиться, но слишком долго откладывал. Это место было создано для нее, и было ее навсегда. Ну или, по крайней мере, до смерти. Он был стар и болен, и замужество для нее не продлилось бы долго.
Вайоминке задумалась, даже перебралась на комод: на мягкой кровати дельные мысли не шли. Полированное дерево помогло, и она спросила, почему до утра. Сшитый человек опустил седеющую голову и вздохнул. Его внешность, сказал он, не секрет для него самого. Но он просит шанса разубедить Вайоминке, дать ей возможность узнать его ближе. Вайоминке была взрослой и сильной. И великодушной. Она предложила два дня.

Время пробежало быстрее, чем ей бы самой хотелось, и заставило рыжую голову Вайоминке разболеться от трудного выбора. Гиам был очень хорошим, она его жалела и даже почти любила, но он был таким... Таким неправильным для этого места. К нему не хотелось прикасаться, даже смотреть не хотелось. Если бы можно было его не видеть... Вайоминке грустила с котенком, считая минуты до утра. На стене показалась “мертвая лошадь”, и девушка вспомнила, что так о ней и не спросила. Было решено сказать “нет” - чудище на стене перевешивало и справедливость и милосердие.

Но когда Гиам пришел, оказалось, что утром ночная память действует плохо, а мысль о том, что сейчас придется говорить “нет” и лететь домой - очень даже. Он ждал, а Вайоминке сьежилась под окном и молчала. Благоразумнее было сказать решенное, но у себя Вайоминке была одна, и питать неприязнь к себе не хотелось. Вместо этого она вдруг спросила о “лошади”.
- Я в него превращаюсь перед закатом и перед рассветом, - снова, как в первый день опустил голову Гиам. Он не хотел, чтобы Вайоминке узнала об этом сразу. А Вайоминке сьежилась еще больше. Словно выбор, что лучше - сунуть руку в огонь или позволить сгореть любимой кукле. Она была совсем несчастной, несчастнее девушек из историй.
- Можно я скажу вечером?..

К вечеру у нее был план, о котором она боялась лишний раз даже думать. Вместо этого Вайоминке задавала вопросы Гиаму, а он отвечал, и каждый раз у Вайоминке не оставалось иного выхода. Гиам жил много сотен лет, и множество раз был почти убит, и обладал силой целой армии... Но женившись, он мог дожить свой длинный век так, как обычные люди. Он долго выбирал Вайоминке. Весь вечер Вайоминке беззвучно плакала, а Гиам стирал с ее щек прозрачные слезы. Он спал в ее шелестящей кровати. Она держала котенка и уговаривала себя не бояться.

Не было людей, перед которыми владелец заоблачной крепости мог держать бы ответ, и только шелест зеленого океана присутствовал при венчании. Кольцо было красного золота, и резьба по нему очерчивала неземные контуры драконьего тела. Они говорили, и Вайоминке чувствовала приступы горя, и приступы счастья, и все это одновременно. И она нашла смелость смотреть на него и улыбаться, и не вздрагивать, когда его руки легли на ее незагорелые плечи.

А в самой середине ночи, когда небо уже трещало от звезд, Вайоминке ударила безмятежно спящего человека острым ножом.

Винрим проснулся далеко за полдень. Первое, что он увидел - причудливую резьбу на стойках балдахина кровати. Чужой кровати.

Автор: Рапсодия 2-10-2009, 21:11

(последняя в этом сезоне авторская редакция)

- ... А если прямо поедете, гоподин добрый, то и вовсе заблудитесь ! - глаза у старушки-божьего одуванчика были честные-честные, какие встречаются только у самых прожжёных лжецов. - а мой внучек здесь все-все дороги знает!
Внучек, ростом на голову выше немаленького "доброго господина", талантами своей бабушки не обладал, и изображать из себя ангела во плоти у него выходило из рук вон плохо. Впрочем, никто и не собирался его нанимать, и не только потому, что в совершенно прозрачных мыслях "внучка" ясно были видно нетерпение завести "доброго господина" подальше, тюкнуть по голове, да и прикопать на месте. Был у доброго господина, известного в определённых кругах как Скунс, такой пунктик - никто и никогда не должен знать о Скунсе больше того, чем тот из себя изображает в каждый конкретный момент. Заряженные под завязку амулеты оградили бы его от простого смертного разбойника, да и от не очень простого - тоже. Но пользоваться ими Скунс не хотел, и вовсе не из какой-то экономии. Укромная комната, несколько часов в уединении - и снова всё заряжено и снаряжено. В планы доброго господина никак не входил труп "внучка", и нежелание отнять чужую жизнь было тут вовсе не при чём. Каждый незапланированный труп - это след. А по следу может и прийти кто-то нехороший.
- Спасибо за заботу, - нагнулся к старушке Скунс, и протянул две серебряных монеты. По хорошему, тут и медяк - перебор, хотя с другой стороны и пары золотых тоже не жалко. Но золото - это тоже след, а медяк - слишком мало. Влив в себя кружку пива, "внучек" сразу же пустится по следу повозки, и как ни крути, а опять таки будет труп. А серебро позволит громиле накушаться так, что сегодня он уже никуда не пойдёт. А может быть, и завтра не пойдёт. Не зря же господин Скунс в юности учился не у самых худших магов? Вот и получится так, что любой, кто эту монету возьмёт в руки, не только тут же пропьёт её, а ещё и постарается найти на свою задницу столько приключений, сколько только сумеет. А поскольку у этого идиота в той части тела, в которую он ест, из всех приключений - только хорошая драка, то завтра он будет отлёживаться после того, как его отлупят всей таверной.
- Но я всё-таки доберусь и сам. - и просто проехать мимо, ни у кого ничего не спрашивая, тоже было не лучшим вариантом. Знать его здесь не знают, а стало быть, по мнению местных жителей, и он не должен знать куда ехать. Спроси дорогу, придумай повод для поездки, и о тебе забудут. Протарахти повозкой по пыльным улицам, задрав нос - и ты станешь событием, которое будут обсуждать несколько дней. А когда ты - охотник за головами, очень нелюбимый многими "борцами за справедливость"... В общем, все всё поняли, что тут рассусоливать?
Будь бабуля и внучек понадлюдательней, умей они читать по глазам, много интересного прочитали бы они во взгляде "доброго господина", обернувшегося назад, в тень, и поспешившего, отвернувшись, хлестнуть лошадь.
И двинулась дальше повозка пылить по ухабам, увозя двоих людей, один из которых сидел на козлах и глотал пыль, вытирая пот, а второй лежал себе в тени и прохладе, связанный по рукам и ногам, изловленный в тёмном переулке господином Скунсом - самым трусливым охотникам за головами, что рождались на белом свете за последние лет сто, а может и двести. Был у Скунса свой стиль "работы". Никогда не брался он за головорезов, насоливших кому-то. А ну как промахнёшься? Никогда не пытался кого-то переловчить или пересилить. А ну как сил не хватит, или оскользнёшься? А вот разложить петельку рядом с нужником, перед тем подкинув жертве порошка, от которого кишки с ума сойдут - дело другое. А сейчас... Скунс поморщился, как от зубной боли. Проще и быть не могло. Подкинь старому глупцу письмо, написанное рукой его ученика, в котором просишь о встрече в укромном месте, да и жди себе. А там хватай - ведь тот и в самом деле пришёл один, вяжи - и вези, куда велено. Только вот что делать с тем неприглядным фактом, что тот и в самом деле не сопротивлялся, на что и рассчитывал заказчик, и не потому, что стар и слаб. А потому, что ты - и есть его ученик. По совместительству подлец, предатель, и самый распоследний трус, которого просто непонятно, как земля носит. И впервые везёшь ты пленника, не заткнутого кляпом, не пытающегося убежать, не проклинающего тебя, а от этого-то тебе только и становится хуже и хуже...

- ...Каррр! - и полетела в костёр миска с супом, и руки-ноги скрутило мучительной судорогой страха, и подскочил с воплем ужаса господин Скунс, и покатился по земле, мучительно пытаясь выдернуть кинжал из ножен, чтобы метнуть в проклятую ворону, которая подкралась так близко и так незаметно.
- Каррр! - прокаркала подлая птица, делая круг над поляной, как будто любуясь, - Каррр! - и скрылась за чёрными деревьями.
- Гадина, - бессильно прошептал наёмник, даже не пытаясь унять дрожь в руках. Обхватил себя руками, и сел, раскачиваясь, и бессмысленно повторяя, - Гадина. Гадина. Гадина...
- Каррр! - донеслось издевательское, но Скунс уже почти пришёл в себя. В конце концов, амулеты заряжены, повозку по кругу он обошёл... Уже и руки почти не тряслись, когда, откинув полог у повозки, ставил перед пленником еду. Вот только никаких сил не было встретиться глазами со стариком, который с того момента, как щёлкнули заколдованные браслеты, не сказал своему похитителю ни слова. И хорошо, что умел Скунс не спать по несколько дней без вреда для себя, потому что ни за что не смог бы уснуть рядом с тем, кого предал.
Сколько ни помнил себя тот, кого теперь звали Скунсом - страх всегда был с ним, не оставляя ни на мгновение. Заговорит с ним кто-то неожиданно, хлопнет по плечу - подскакивал, перекошенный, и долго не мог унять бешено бьющегося сердца. Выйдет вечером из-за угла кто-то - останавливался, как вкопанный, ног от земли оторвать не в силах. Вскочит собеседник в гневе, скорчит рожу - влипал в стул, и жаром отлившей от лица крови дышал страх... "Добрые" люди, издеваясь, сочувствовали, советовали, и снова советовали, а за спиной - смеялись. И только однажды встретился один - тот что не смеялся, и не советовал, а только молча заваривал травяной чай, и доставал с полки книги - чтобы продолжить очередной урок.

- ... Пощади, добрый господин! - единственный уцелевший разбойник попытался убежать, увидев, что сотворило со всей остальной шайкой одно единственное заклинание, но до леса не добежал - хоть и трясло Скунса, хоть и колотило - заклинания не промахиваются, в отличие от стрел и ножей. - Пощади... - а вот сейчас уже и стрела не промазала, отправив на тот свет очередного свидетеля того, КАК боится "добрый господин".
А ведь бывали в жизни Скунса и люди куда как трусливее, чем он сам. Трусливее уже хотя бы в том, что трусость свою прятали от себя же, на каждом шагу изобретая отговорки. Это я не побоялся, это у меня нрав такой мирный. Кто испугался и сбежал из таверны? Я не испугался, я знал что вы справитесь! А Скунс... Что Скунс? Боялся. Страшно боялся. И, честно признаваясь себе в своём страхе, отчаянно искал лекарства. Он научился метать нож в темноте на звук, чтобы доказать себе же, что может за себя постоять. Научился, и в очередной драке снова уползал по полу, рёбрами собирая щедрые удары чужих сапог. Наловчился становиться невидимым на ровном месте - была бы тень, чтобы знать, что сможет избежать нежелательных встреч. Страх, стоящий за плечом, только одобрительно кивнул, и снова растоптал свою жертву. Не помогали паломничества, не помогали древние учения - куда бы не шёл тот-кто-всегда-боится - страх следовал за ним, и излечения не было. Он бы покончил с собой - счастья от такой жизни не было, и не предвиделось, но даже этого не мог - так боялся. И однажды, в очередной раз испытав унижение, после которого не каждый согласился бы вообще выйти на белый свет и показаться людям, тот, кого тогда ещё не звали Скунсом, решил обмануть себя, и страх, и - стал наёмным охотником. Каждый раз, принимаясь за заказ, Скунс знал, что ни за что не заставит себя пойти на риск, но каждый раз в глубине души надеялся, что вот уж на этот то раз...

- Да чтоб тебя! - от резкой боли в ноге наёмник подскочил, и потянулся прихлопнуть наглое насекомое. Приготовился раздавить подлую тварь, что вгрызалась сейчас в его ногу, но в шоке услышал за спиной тихий, но явно несломленный голос.
- Не делай этого, Маркус.
И тот, кого когда-то звали Маркусом, а теперь - только лишь Скунсом, в шоке обернулся, чтобы встретить взгляд, в котором не было ни ненависти, ни страха, а только что-то, что никак нельзя было описать словами.
- Ты долго не бывал в этих краях, - просто сказал похитителю пленник, - и не знаешь, что за твари расплодились здесь. Убей этого паука, и он впрыснет тебе свой предсмертный яд, и через полчаса ты начнёшь слепнуть, а через час - умрёшь.
Паук, нагло отсвечивая лохматым полосатым красно-чёрным тельцем, поспешил по своим делам, а Скунс застонал, потому что теперь никто и ничто не могло бы заставить его придавить смертоносную гадину, и шанс умереть утёк, как вода сквозь пальцы. Взвыл, оттого что не мог перенести участия того, кого вёз на расправу.Не мог, и участие это жгло его ещё больше чем молчание, в котором похититель и пленник ехали последние дни. И кто знает, что случилось бы, но проявились с боков от повозки фигуры в чёрных плащах с капюшонами, и дёрнувшийся было Маркус-Скунс тут же замер, обливаясь холодным потом при виде кинжала у своего горла.
- Ночные ножи? - полуутвердительно спросил голос за спиной Скунса, - Не самая лучшая компания на свете, надо сказать.
И пожираемый пламенем стыда и боли, Маркус ничего не смог ответить, парализованный льдом ужаса, что был и сейчас для него сильней всего остального.

Как только дверь захлопнулась за тюремщиками, ледяные когти страха приотпустили горло своей жертвы,и Скунс,дождавшись, чтобы перестали дрожать пальцы, сначала замер, прислушиваясь, а потом поспешил обнюхать и обстукать стены и двери камеры. Перед глазами всё ещё стояла презрительная ухмылка охранника, а в ушах эхом отдавалось:
"А когда мы прикончим их всех, и Господин отправится в поход на твоего короля, мы тебя отпустим на все четыре стороны. Только ты ж не уйдёшь никуда, потому что кому ты теперь нужен, кроме нас?"
И Скунс, не сумевший броситься на своих тюремщиков, кусал, и кусал губы, но сильнее ненависти к себе был страх, и страх был всюду, и всегда, и не было от него спасения...

А дверь...что дверь? Не такие вскрывал. А охранник...что охранник? И не таких обманывал, и не по таким потолкам уходил. Вот только куда идти? Куда?... А кстати, в самом деле, куда? Налево - это наверх, там сейчас наверняка прибывают ещё пленники, и напороться на неприятную встречу шансы слишком велики. А вот направо - это вниз. Это хороший вариант, очень хороший. Как только обнаружат пустую камеру, его начнут искать, и кто догадается, что пленник никуда не сбежал, а сидит здесь? А уж потом, когда всё утихнет, уж он придумает, как и с какой стороны ударить в спину хозяину замка, и желательно так, чтоб подумали на кого угодно, только не на ... Твою мать! С наслаждением сдавив в ладони кусачую тварь, Скунс поднёс руку к лицу, чтобы в тусклом свете факелов увидеть всё то же красно-чёрное полосатое брюшко. И, прожив первые секунды в тоскливом ужасе, уже чувствуя, как расходится с кровью смерть по телу, Маркус вдруг понял, что да, ужас здесь, с ним, но власти над своей жертвой больше не имеет. А он, Маркус по прозвищу Скунс - в первый и последний раз в своей жизни ничего не боится. Полчаса, говорите? Большего сокровища в руках не держал и не придётся Только портится быстро - нужно поспешить.

Ступени эшафота прогнулись и заскрипели под тяжестью могучего тела последнего осуждённого, и пленённый барон окинул последним взглядом двор своего замка, до сих пор хранящего следы произошедшей битвы. На мгновение задержался, глядя на погребальный костёр, сложенный отдельно от всех остальных, и досадливо закусил губу.
- Сам же и набил подвалы архимагами, - пробормотал он, укладывая голову на плаху, - но этот трус не мог... Он просто не мог...